На фото Ярцево. Сентябрь 1984 года, бабушка верхом на лошади отвезла меня в Луговатку. ...
На фото Ярцево. Сентябрь 1984 года, бабушка верхом на лошади отвезла меня в Луговатку. В Луговатке меня посадили в самолёт АН-2 — этот маленький трудяга, который летал между сёлами, как рейсовый автобус. Бабушка сунула мне в карман 10 рублей на билет, чтобы я прилетела к ней на ноябрьские каникулы. В Ярцево меня должен был встретить отец. Адрес я знала наизусть: Советская, 13. Я и сейчас его помню. Но отец не пришёл. И вот я, маленькая, с чемоданом, иду через всё село. Спрашиваю у прохожих: «Правильно ли я иду?» Они кивают, показывают дорогу, а я всё равно боюсь, что сверну не туда и останусь одна посреди чужого села навсегда. Дошла. Дверь открылась, а там — они. Отец и Тамара. Оба с похмелья, оба какие-то разом... чужие. Потом Игорь, сын Тамары, проводил меня в школу. И была Ирина, старшая дочь Тамары, пионервожатая. Именно она на следующий день отвела меня в класс. Класс оказался огромным — целых 24 человека. Для меня это было много. Мальчишки, которые приехали со мной из Луговатки, Вася и Олег, попали в класс «А», а я — в «Б». Оказалось, что меня не ждали: пока я жила своей жизнью у бабушки, здесь проходили новый материал, и я сразу отстала. Но я не хотела быть хуже других. Старалась вечерами сидеть над учебниками, догонять, запоминать, разбирать непонятное. Хотелось просто быть как все, чтобы на меня не показывали пальцем: «А, это та, из деревни». А дома… Дома было страшно. С похмелья отец всегда был злой, и однажды я попала под горячую руку. Очень сильно. После этого я несколько дней не ходила в школу, потому что была вся в синяках. Когда всё-таки пришла, Ирина позвала меня в свой кабинет и строго спросила: «Лена, в чём дело?» И я рассказала. Показала синяки. Ирина тогда была в гневе. Но она понимала, что сделать шаг и предать всё огласке очень легко: как педагог она могла пойти и написать заявление в милицию. Но что будет потом? «Тебя ведь не простят, — говорила она, — и в первую очередь не простит тебя бабушка». К тому же Тамара была беременна. Всё сплелось в один тугой узел, где любое резкое движение могло сделать только хуже. Мы сидели и думали: что делать? Она сходила и поговорила с отцом. После того разговора отец больше не бил меня так сильно. Иногда мог дать оплеуху, от которой неделю в голове звенело, но это уже казалось почти нормой, чем-то, к чему можно привыкнуть. На каникулы я поехала к бабушке и всё ей рассказала. А в ответ услышала: «Не чужой человек бил, отец родной. Заработала, значит. Я тоже тебя бью, может, тоже хочешь на меня в милиции заявление написать?» Отец уходил на охоту, а Тамара, беременная, продолжала жить своей жизнью, в которой был алкоголь. И среди этой жизни были ещё и «шутки», от которых до сих пор холодеет внутри. Помните, как раньше все боялись атомной войны? Я очень боялась. Мне снились самолёты, которые сбрасывают бомбы. Тамара знала про мои страхи. И однажды, когда я только уснула, она разбудила меня и сказала будничным голосом: «Бомбу американцы скинули на нас. Только что по радио объявили». Радио-то работало только до половины двенадцатого ночью и с шести утра снова начинало вещать. А она, пьяная, легла спать, оставив меня одну трястись от ужаса до самого утра, пока не зазвучали привычные позывные и не стало ясно: никакой бомбы не было. Когда Тамара проспалась, она только махнула рукой: «Что, уже и пошутить нельзя?» Между такими «шутками» и рукоприкладством и прошёл мой четвёртый класс. Я пропускала занятия, не хотела возвращаться после каникул, скатилась по учёбе. А в апреле Тамара родила сына. И знаете, как его назвали? Димка... Другого Димку, кроме меня, никто и не помнил. А я скучала по прежнему сильно. Сейчас, когда я вспоминаю тот год, у меня нет готовых ответов на вопросы, которые тогда терзали душу. Почему женщины рядом с моим отцом так быстро сдавались? Почему не боролись за себя, за детей, за семью? Я видела потом и другие истории — когда женщина с огромной силой воли буквально вытаскивала семью из пропасти. Но Тамара и Ольга даже не пытались. Может, у них просто не осталось сил. Или они с самого начала не верили, что можно что-то изменить?