Вот чего я теперь терпеть не могу — слово «только».
Вот чего я теперь терпеть не могу — слово «только». Я только на дозоре стоял. Я только коней перегонял. Я только мешки таскал. Я только свистнул, а кто потом из леса выскочил — не моё дело. Угу! С утра опять сели на площади: я, Твердята, Радогост, судные люди. Писцы листы разложили. Народу снова набилось полно, хотя, казалось бы, чего тут интересного второй день подряд глазеть. По нескольким лиходеям уже всё более-менее ясно. Свидетели сходятся, сами на допросах наговорили достаточно. Один из судных даже предложил сразу приговоры объявить. Я отказался. Сначала всех разберём, а потом уж приговоры объявим. Сидели, слушали, записывали… Но хоть не так жарко было как вчера. И толпа галдела потише. Поняли, что криком от меня ничего не добьешься – будет так, как я сказал. А я уж не столько слушал, сколько смотрел на каждого лиходея и думал: вот ведь какова человеческая натура, как угорь будет извиваться, чтобы себя выгородить. Ни один не признался в злодеяниях. Все «только» сбоку стояли. А кто ж тогда души губил?.. И чем дальше, тем меньше у меня к ним снисхождения в душе становилось. Не люблю брехунов. Пожалуй, я бы скорее простил того, кто встал бы и честно сказал: да, грабил, каюсь. Так нет таких. А потом Микула принёс показания того человечка, которого вчера вместе со стражником возле купеческого двора взяли. Вот тут стало интереснее. Оказывается, старший приказчик не просто сведения у стражника покупал и разбойникам передавал. Через него ещё и часть добычи сбывали. То есть ограбили обоз, товар куда-то ушёл, а потом кое-что уже через обычную торговлю продавалось, будто так и надо. Я ту запись два раза перечитал. Выходит, приказчик у них не просто ухом в городе был. Он ещё и награбленное пристраивал. Но это еще не все. После полудня тут такое началось! Братец мой отличился. Он, пока я тут на судах рассиживаю, повадился на рыбалку бегать с местными пацанами – любитель, блин. Он как раз с моря возвращался. И первым дым почуял. С купеческого двора. Пока туда сбежались люди, из одной клетушки уже валило вовсю. А клетушка, как выяснилось, того самого старшего приказчика. И бумаги там его. Совпадение? Не думаю. Когда я прибежал, там уже сбежались тушить, воду таскали, книги купеческие да свитки выносили, что уцелели в огне. Дым такой, что глаза режет. А Санко весь чёрный от сажи, волосы растрепанные. Я велел всё, что вытащили, сложить отдельно. Часть книг мокрые от воды, у некоторых свитков края чёрные. И тут Санко опять отличился. Заметил одного снулого мужичка в сторонке: не помогает, все выглядывает. А как увидел, что Санко на него пялиться – так и дал вдруг деру в переулок. Ну, Санко за ним рванул, вестимо. Чего это вдруг: все к пожару бегут, а один - от пожара. Я крикнул, чтоб еще пара стражников ему на подмогу бежали. Ну, вскоре беглеца привели. Я смотрю на него, а у него руки в саже, на рукавах подпалины, брови обожжены. А ведь он-то и не тушил пожар даже. Сам поджигатель неужто? А чего ж не сбежал? Стоял, смотрел, чтобы убедиться, что все, что нужно, сгорело? Сначала он отпирался, вестимо. Хотел сказать, что тушил, но тут вокруг куча свидетелей была: никто не видел его на пожаре. А потом один нашелся, кто видал его выходящим из той самой клетушки приказчика. В общем, затрясся он весь от страха да признался. Стал молить, чтоб не казнили его. Что ему велели бумаги сжечь и деньги хорошие за то посулили. А не сбежал как раз потому, что должен был убедиться, что все сгорело. Да вот не сгорело, слава Вароку! Вернее, слава Санко! Я сразу спросил: кто велел? Он еще сильнее затрясся, замычал, головой замотал... Ладно, дознаемся. Его тоже под замок посадили. Пусть очухается чуток. Радогост стал изучать обгорелые свитки, а там среди них обнаружились тайные ведомости: кому и сколько он платил за «работу». Вот это ценная находка! Я велел Радогосту с Микулой эти списки дотошно изучить. Ох,