Сегодня уже было не до развлечений.
Сегодня уже было не до развлечений. С утра судили разбойников. И теперь у меня пальцы болят. Потому что я весь день о край стола пальцами тарабанил да кулаки сжимал. Вечером глянул - на ладонях тёмные полосы. Стол поставили прямо на площади. За него сели я, Твердята и Радогост. А судные люди из уважаемых горожан - на помосте за нами. Их выбрали разных сословий: купцы, рыбаки, ремесленники, старшины. А то ежли одних купцов посадить, они бы, пожалуй, всех пленных без разбору на кол отправили. Их понять-то можно. Но понимать не значит дозволять. Разбойников приводили по одному. Я загодя сказал, что не хочу, чтоб перед нами стояла толпа связанных людей. Хотя с целой шайкой, наверное, разобраться было бы и проще, и быстрее. Народу собралось - аж не пройти. Кто-то просто поглазеть пришёл, кто-то свои товары искать, кто-то родича на дороге потерял. Жарко было, у меня спина под кафтаном вся мокрая стала. Один добрый человек кувшин воды принёс и по рядам пустил. До нас тоже дошёл. Я так пил, будто три дня по пустыне скакал. Первого пленного вывели. Писец его имя назвал, потом пересказал, что тот на допросе говорил. Возчик вышел, ткнул пальцем: видел его при нападении. Пленный ответил, мол, возле лошадей стоял, оружия не держал. Один из судей буркнул: раз поймали с разбойниками, чего ещё выяснять? Я сказал: вот это и надобно выяснить - что именно делал. Твердята возчика стал расспрашивать: близко ли видел? Светло было или темно? Чем человек занимался? Вооружён был? Возчик сперва уверенно отвечал, а потом оказалось, что он пленного издалека видал, в суматохе, да ещё под копыта лошади угодил. Ну и как человека судить по таким показаниям? Дальше тоже по-разному было. Одного купец узнал - тот в обоз к нему залез, тюк с дорогой тканью утащил. Другой возчик признал одного из лиходеев как дозорного: мол, стоял на дороге и птицей свистнул, после чего из леса остальные выскочили. А про третьего дознались, что он после нападения чужих коней перегонял и товар на телегу грузил. Не без вины, но и крови на нем нет. Из толпы кричали: мол, дозорный ничем не лучше нападавшего, что тот, кто добычу таскал, тоже с награбленного жил. А потом уже несколько человек орать начали: раз вместе жили - вместе и отвечать должны. Голос у меня чуть не сорвался, но я у них прямо спросил: кто человека зарубил и кто мешок на телегу поднял - одна вина? После этого притихли чуток. Ненадолго, правда. Мне неприятно было им возражать: у кого-то товары отняли, у кого-то брата погубили. Только ежли злостью судить, ничем судьи лучше разбойников не будут, я так считаю. К вечеру с некоторыми все ж разобрались, записали, что было доказано. Писцы по каждому разбойнику отдельный лист завели. Но приговор пока выносить не стали: его наши судьи объявят в самом конце. После того, как я свое окончательное слово скажу. Еще успели часть товара вернуть. У края площади столы поставили, рядом тюки, ящики, посуду, ремни, меха разложили. Младший приказчик купеческого сто всё сверял по знакам и книгам. Один хитроумный купчик три тюка себе потребовал, а приказчик в записи ткнул: твой – только один, другие другим хозяевам принадлежат. Хитрец аж покраснел. Но заявил, что запарился на жаре. Когда закончили, я в тенечке сел, ноги вытянул. Санко хлеба принёс и кусок сыра. Я жевал и всё думал: этот врал, этот видел плохо, этого ещё раз надо спросить… Голова от голосов гудела. Но тут от Микулы человек пришёл. Позвал срочно по делу. Оказалось, что тот стражник, который про больную мать соврал, после службы к купеческому двору пошёл. А там его человек ждал. Микулины соглядатаи обоих взяли. На сторожевой двор к Микуле еще Властояр с Твердятой пришли. Начали мы стражника допрашивать. Тот сперва врал, вестимо: мол, встреча случайная. Микула ему про уход с поста выложил, про обман с больной матерью, про то, что на купеческом дворе его видали. Ну, он и