За завтраком я два раза себе питьё наливал. Первый раз через край полилось, я рукавом с...
За завтраком я два раза себе питьё наливал. Первый раз через край полилось, я рукавом стол вытер. Второй раз Санко мою руку поймал: «Ты чего творишь?» Ничего, говорю. Он на кубок посмотрел, потом на меня: «Угу. Сразу видать». Ночью вроде спал, а будто и не спал вовсе: то пещера снится, то пустая бухта, то парус двухцветный. И Санко во сне на меня шипит, чтоб я сапоги снял. После завтрака совет собрали. Радогост принес списки пленных разбойников, списки стражников, ещё какие-то записи из купеческого сто. Всё разложил ровными стопками, а у меня от них в висках заныло. Сначала про разбойников спорили: как и что допрашивать. Главное – точно выяснить, кто чем занимался, кто грабил, убивал, а кто в обозе сидел. Потом про доносчика заговорили. Вот тут уже Микула напрягся так, будто ему под кольчугу ежа сунули. Он пока не дознался среди своих. Властояр его попрекнул, что ежли он так долго возиться будет, злыдень успеет все концы в воду спрятать. Или сбежать. Я сказал: сначала пусть восстановят всё по часам - кто был у ворот, кто коней выводил, кто менялся, кто хоть на четверть часа с поста уходил. Потом пошли в купеческое сто – клетушку приказчика опечатывать. У двери купцы толпились. Гостимир там тоже был, серый весь. Один купец молвил: «Он у меня десять лет записи вел». Другой пробормотал, что приказчик про любой обоз знал раньше хозяина. Тут Неждан заявился. Чистый, на все пуговицы застёгнутый. А взгляд как у пуганной кобылы. Я ему прямо сказал: пока следствие идёт, стражей, воротами и казенными делами распоряжаться он не будет. Всё через Твердяту, Властояра и меня. Он губы поджал и спросил, выходит ли, что я уже виновным его признал. Я ответил: «Нет. Но полного доверия к тебе у меня тоже нет». Он поклонился. Но глаза у него были злые. Я хотел спросить, что он думает про сбежавшего приказчика. Но не стал. Понял, что он сейчас все что угодно скажет и подтвердит, чтоб себя выгородить. Ближе к полудню мы с Санко к темнице отправились. Там народу столпилось - не протолкнуться. Одни - чтоб на разбойников поглазеть, другие – чтобы злость на них выместить. Один мужик кричал, что брата его на тракте убили, чего, мол, этих кормить. А потом подошла женщина с узелком. Хлеб там был и чистая рубаха. Стражник ей говорит, не положено. А она отвечает: «Судить – судите, а голодом морить людей не положено!» Я на неё посмотрел, потом на того, кому она узелок принесла. Молодой ещё, щёки не бриты. Он сидел у стены, колени к животу подтянул и даже головы не поднял. Вот и попробуй теперь всех одним словом назвать — «разбойники». Один, может, людей резал. Другой коней сторожил. Третий еду варил. А четвёртый с голодухи к ним прибился. Не то чтобы кого-то жалеть надо. Просто прежде узнать надо, кто что натворил. На допросах я сперва сидел рядом с Властояром и Твердятой. Первого пленного спросили, сколько душ было в шайке. Тот сказал: не считал. Властояр спросил, а котёл на скольких варили — тоже не знаешь? Тот сразу замолчал. Второй твердил, что только лошадей держал. Твердята спросил: чьих лошадей? И этот тоже язык проглотил. А третьего я уже плохо слушал. У него на руке старый шрам был, на сапоге дыра, он всё край рубахи мял. Вроде смотрю на него, а что он только что ответил - не помню. Все в голове смешалось. Писец скребёт пером, Властояр спрашивает, пленник врёт, Твердята хмурится. А у меня в глаза будто песка насыпали. После обеда я собрался опять к Радогосту идти. Надо же бумаги смотреть. Но Санко меня за шиворот цапнул: «Со мной пойдешь». Куда это? – спрашиваю. «Куды надобно!», отвечает. Я ему: «У меня дела!». А он мне: «У тебя глаза как у варёной рыбы». И потащил меня к морю. Там какие-то его знакомые пацаны сидели. Успел задружиться, пока я княжескими заботами занимался. Данко, Лютко и Малко – так их звать. Данко - сын рыбака, худой, весь загорелый. Малко у корабельного плотника учится, все руки в