То я, Санко.
То я, Санко. Брата из Яровца ще не вытащили. Але нынче вокруг острога уж не тока мы одни. Народ тутошний шевельнулся. Сёдни день был не для сечи, а для разъездов да разговоров. Сами мы стали скрытно кругом Яровца. А Чадобор гонцов разослал по хуторам та деревням. Уж к полудню пошли боруски - хто с копьём, хто с луком, хто так поглядеть да послухать. Народ разный - и праведный, и гнилой. Меж своими тож спорили. Чадобор каже - звать надобно на старое право. Богумир каже — шоб люди знали, супротив чего встают. Ярко мялся: боится, шо выйдет будто он сам на престол рвётся. Тута старик ему и сказал крепко, шо дело уже не о престоле одном, а о правде. Не можна, мол, дать кнежу ставить свою волю выше обычая, злодействовать да силой ломать землю под ся. Я слухал: верно баит. Тута уже не тока брат в беде. Тута всё ширше стало. А дале Мстислав сам гадость подкинул. Из Яровца вышел его посланец. Стал речи разводить: Ярко, мол, пощада будет, ежли сам явится; Чадобору - старые почести; а людям шепчет, будто брат уж перстень сам отдал, признав право Мстислава. Ложь поганая, але действует. Я видал, як у иных глаза забегали. Народ - он завсегда не весь крепок. Кому правда нужна, а кому бы тока под сильного притулиться. Тута Богумир вышел к людям и ту ложь разбил вслух. А опосля и Ярко поперёд выступил. Впервой не як беглец, а як сын рода. Не просил се ни престола, ни чести. Тока сказал, шоб не позволит творить бесчестье над пленником и над самой землёй. Добре сказал. Без крика. И люди его слухали. Я ажно подивился маленько. Вырос. К вечеру наш стан уже не на тайный отряд был похож, а на сборное войско. Костры, дозоры, переклички. Тама уж братались, а тута чуть не схватились. Буран рыскал меж чужими, рычал на тех, хто не по нраву. Я коней глядел, слухал, як кругом гудят. Много недовольных кнежем. Мстислав, чаю, тож энто понял. Большое дело назревает. Теперича поглядим, хто за правду встанет, а хто под ворота обратно поползёт.