2 — 27 августа 2026 г. в 14:56:58.546
2 — Ну, так Победа — не Пасха же? — Конечно не Пасха! В Пасху-то кто верит — кто нет, а Победу — всяк празднует! — Вот те раз... Так умрёшь, а никто не заметит, батюшки мои! В реанимации врач поглядел меня и спросил: «Как дела, бабуля?», а я ему — «Какие уж теперь у меня дела? Лежмя лежу, как-никак восемьдесят седьмой год доживаю». Там-то мне хоть без конца и края капельницы ставили, а тут чё? Совсем ни чё, одна скукота. Магнезию бы вкололи, всё ж весёльше кровь-то по жилам побежала. Ну, так им магнезию жалко переводить на старуху. Они лишний раз и не подходят — брезгуют, поди. А сами-то, если доживут до моих-то лет, ещё, может, похлеще меня будут? По молодости-то и я была — дюже как хороша, не то, что сейчас… Давеча попросила давление смерить — полдня прошло, а так и не смерили. Ни капельниц, ни чё — экономят на старухе. Думают, что всё у них с рук сойдёт, умру, и не заметят?! — нарочито громко крикнула бабуля в надежде, что её услышит медперсонал. — Норма капельниц по России: три штуки на одного больного — в газете сегодня прочла, — пояснила Вера Ильинична. — А мне штук пятнадцать только в реанимации поставили да дома одну сделали, такой пузырёк небольшой, примерно с чекушку. — Ну, всё, считай, что свой лимит издержала! — Скажешь тоже! Заживо-то в могилу не ляжешь, а пока живу, так пущай лечат как сле́доват. Ой, чёй-то ноги стало судорогой тянуть, пальчики замёрзли — ровно я на льду стою. Люди смерти боятся — я не боюсь, пожила своё. Уж если умереть, то скорее, чтоб ни залежаться. Земля почти оттаяла, могилку копать можно. Правда можно с этим делом и не торопиться, лето впереди. Туда-то, я завсегда успею: всех принимают, никому не отказывают, если время подошло. Морковку давеча съела — отрыгается морковкой, такая сладкая — зачем дают? Никто не заглянул даже за весь день в палату — ведь так раньше не было? Я ж лежала... — Нина Ивановна закашлялась, а потом обеспокоенно проговорила: — Кашель ещё откуда-то взялся, простыла, ли чё ли? Столь дней голышом пролежала, шутка ли, здоровый простыть может не то́кмо больной! Солнышко светит, весна!.. Мужики какие-то разговаривают, мимо палаты ходят туда-сюда мимо. Мне плохо, а они ходят и ходят, шаркают ногами, будь они не ладны. Нет, чтобы зайти в палату да поздоро́вкаться между делом. Лежат одни шлюгуны, такие как мы, и на кой они тут нужны? Хоть бы одного путного положили для разнообразия. Ни врача, никого. Голова кружиться. Помру, как пить дать помру… Нервы мои сдали, и я спросила бабулю: — Вам позвать медсестру? — А чё от ней толку? Они все там, в реанимации хохочут. Магнитофон у них орёт, а я как хо́шь — голова болит. В реанимации голышом належалась досы́тушки. Ти́тьки свои мужикам, бесстыдница, показывала. С мужем сорок один год прожила, а он мои ти́тьки путём и не видал. Всю жизнь в ночнушке с ним проспала, дура, сейчас и вспомнить нечего. А которые зна́шь какие бабы: идёт с батого́м, бздит через га́шник, а мужика надо! Срам один, да и только… А ты-то замужем или как? — спросила она Веру Ильиничну. — Двух мужей схоронила, а с третьим венчана. Сразу ему сказала: «Грешить не буду!» Так ему шибко-то уж ничё и не надо — только бы за ти́тьки подержаться, — одна радость у мужика осталась! — А то! У тебя-то я смотрю, есть ещё за чё держаться, мои-то висят ниже пупа ровно сдутые шарики. Прям, самой на себя смотреть — страсть... А мотор-то хоть работает у него? — Скажешь тоже… — с досадой в голосе махнула рукой Вера Ильинична. — Работает, если ложку привязать! — И на кой он тебе такой? — Как на кой? А где другого-то в наши годы взять? Они в этом возрасте все такие. — Все, да не все! — лукаво посмотрела на неё старушка.