2
2 — Средь бела дня, что ли? — А чё ей не спать-то, если спится? Я бы тоже наелся бы да вздремнул часика так на полтора-два. — Ну, Ванька-а, тебе лишь бы пожрать да поспать. Как будто бы больше у тебя и проблем нет никаких. — Так правильно: если есть что поесть, а потом ещё и есть куда голову приложить, так это значит, что жизнь удалась! Он постучал ещё раз в окно, и вскоре показалась тёща. Она спросонья протирала глаза, пытаясь понять, кто её разбудил и зачем. Галина открыла створку окна и проворчала: — Только прилегла, глаза сомкнула и на те, вас черти принесли. — Не ворчи, мам, — сразу сказала ей Татьяна, — у нас дело, не терпящее отлагательств. — Чего-чего? — переспросила её мать. — Какое э́нто ещё дело? — Ты ворота-то открой. Что я тут на всю улицу, что ли, орать должна? — И то правда. Чича́с*, — закрывая створку окна, отозвалась Галина. — Ну слава Богу, и года не прошло, — смеясь, заметила вслух Татьяна. Перемена настроения у неё менялась резко: ещё минуту назад она могла рыдать, как будто бы произошло что-то непоправимое и вскоре хохотать до упаду. Галина открыла им ворота и сходу спросила: — Батюшки мои-и…Случилось, ли чё ли, чё, Танька? — Ой, мам, лучше и не спрашивай… Мать пошатнулась и схватилась за сердце, сокрушаясь: — Господи-и, то одно, то друго-о. Никакого покоя мне на старости лет… — она тяжко вздохнула, покачала головой и предположила: — Преставился, ли чё ли, кто? Дочь сразу одёрнула её: — Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Пока нет, но в любую минуту, может, Надюшка концы отдать. — Ещё не ба́ще… — проговорила Галина и оторопела от услышанного. — А чё с ней тако́ приключилось-то? — Ой, мам, скажу — не поверишь. — Да не тяни ты резину-то, — прикрикнула мать на Татьяну, теряя последнее терпение. — Пойдём в избу, мам, — Татьяна подхватила её за руку и потянула в дом. — Там ты хоть присядешь, а то боюсь, как бы тебя кондрашка не хватила от моей новости. Галина уже приготовилась к худшему, и в уме прикинула, что в случае чего, ей придётся оставить старшую внучку домовничать у себя в доме, а самой отпроситься с работы, чтобы проводить в последний путь Надюшку. Считая, что её положат не иначе как к Николашке. Но зайдя в избу она себя подбодрила: — Всё будет хорошо, Галька! Не зря же домовой Егорша на меня во сне уселся. А я его спросить успела: «К добру или к худу?». А он ответил: «К добру!» Татьяна на это сразу же отреагировала и с обидой проговорила: — Ну, мам, ты даёшь. Я вся на нервах, а ты молчишь как партизан. Ну нет, чтобы меня сразу успокоить. — Чёй-то я не поняла, Таньк? Так чё с Надюшкой-то? Жить-то она будет, али нет? — Да Прошка наш будто бы с Николашкой в озере в прятки играл, и тот ему сказал, что если Ирка с Юркой не помирятся, то он Надюшку к себе заберёт, потому что ему одному скучно. Вот ведь что делается-то, мам. А я услыхала, и меня сразу всю затрясло. Мы картошку даже не дотя́пали до конца. Рванули к Ирке. На дороге-то нам Юрка попался. Ну мы его остановили, и я всё ему как есть и рассказала. А Юрка-то, ты же сама знаешь, что упёртый как танк. Он же не то, что мой Ваня. Ваньке-то моему цены нет! — протараторила она. — Ты на божни́чку его сразу посади, раз он у тебя такой золотой, — шутя посоветовала ей мать. Иван на это ответил тёще: — Да ладно уж, мне и на диване неплохо сидится, а лежится ещё лучше. Есть что поесть, тёща? — Да погоди ты, — одёрнула она его, — пусть мне Танька всё расскажет, что дальше-то было.