2
2 — И правильно делаю: лишние деньги только портят человека — это всем давным-давно известно. Человек от лишних денег с жиру беситься начинает. А когда денег нет, то зад прижмёшь и сидишь, на картошку налегаешь, — улыбнулась Татьяна, оголив свои белоснежные зубы. На её щёчках появились обворожительные ямочки. Иван не выдержал и воскликнул: — Танюш, да ты у меня богиня! Улыбка твоя кого хошь с ума сведёт. И Татьяна вдруг неожиданно проговорила стихами: — Когда я была богиней, А было это недавно... С небес белоснежный иней На землю падал забавно…* — Что это с тобой? — взволнованно поинтересовался Иван. — Ты опять стихами заговорила, богиня моя? Жена повела плечами и ответила: — Не знаю, нашло что-то. — Но, вспомнив про деньги, окликнула дочь: — Ленка-а! Деньги неси. — Сейчас, мам, — отозвалась дочь, понимая, что деньги всё равно мать заберёт себе. Не прошло и минуты, как она уже подошла к матери и протянула купюру. Татьяна взяла её и сказала: — Ишь, мать-то моя как расщедрилась. За какую-то кошку аж двадцать пять рублей Ленке дала, и как будто в душу плюнула. Кошка для неё дороже меня и нас всех вместе взятых. Лена не стала выслушивать претензии матери к бабушке и вернулась в комнату. Её мечта о новом белье и колготках в один миг накрылась медным тазом и отодвинулась на неопределённый срок. Татьяна проводила дочь взглядом и пробурчала: — Обиделась она на меня. Сердцем чую. Ну, мама… Вечно она мне возьмёт и хоть немного, но подгадит. Деньги вот Ленке дала. Получается, что она хорошая, а я плохая, раз деньги забрала. Так ведь, Ванюш? — Так она, может быть, без задней мысли деньги-то ей дала, а ты уж сразу себя взяла и накрутила. Не накручивай себя, Зай! — попросил Иван и погладил её по колену. — Ты же добрая у меня. — Добрая, но не сейчас. Свадьба Вовкина на носу. Подарок какой-то купить надо? Надо. Босоножки у меня неважнецкие. Новые-то Ленке отдала. Думала, что она их разносит. Ну как же! — Так ты бери сразу обувь по размеру, чтобы разнашивать не надо было. Татьяна раздражённо повертела головой и, не в силах совладать с обидой, произнесла: — Тогда я была любимой... Ты помнишь? А я всё помню! Любовь пробежала мимо, Заполнила душу болью…* — Ты о чём это, Танюш? — спросил Иван, но жена молчала, как будто бы ушла в себя. — Опять стихами заговорила. Боюсь я тебя в такие моменты, — он обнял её. — И никуда наша с тобой любовь не убежала, она в сердцах наших навечно поселилась. Ты даже и не переживай и голову себе не забивай всякой ерундой. Стихи до добра ещё никого не доводили. Завязывай ты со стихами. — Почему это? — А потому. Вспомни Пушкина, Есенина, да того же Лермонтова, наконец. Они же и пожить-то толком не успели. А всё стихи виноваты. Не писали бы их и жили бы дольше. Шутка ли: Лермонтов в двадцать шесть преставился, Есенин в тридцать, а дорогой наш Александр Сергеевич в тридцать семь. А тебе уже тридцать два, переживаю я за тебя. — Так-то да, — согласилась с ним Татьяна. — Я и Ленке строго-настрого накажу, чтобы она больше стихов никаких не писала. Ленка-а! — опять окликнула она дочь. — Что, мам? — Иди сюда! Срочно! Лена нехотя подошла к матери, заведомо зная, что та начнёт ей читать нотации. — Стихи писать прекращай! Поняла? — Нет. — Стихоплёты долго не живут, отец говорит, — Татьяна кивнула на Ивана. — А как же тогда Гёте, он восемьдесят два года прожил, — возразила Лена. — Так Гёте же немец был! — сказала мать. — А у Пушкина дед араб. — Тьфу-у, я ей слово, а она мне два. Я же о тебе волнуюсь. — А ты не волнуйся, мамочка! У меня всё хорошо, — заверила её Лена. — Я выкройку на платье подходящую нашла. Хочешь, покажу? — Ладно. Покажи. Лена рванула в комнату и с журналом в руках вернулась обратно.