Уже второй день мне присылают Кайлас — как будто это не гора и не маршрут, а живое суще...
Уже второй день мне присылают Кайлас — как будто это не гора и не маршрут, а живое существо, которое только и делает, что щелкает по нервам. — Марита, смотри, эта группа вернулась. — А вот люди полетели в Лхасу. — Пишут, что могут открыть другой переход. — Говорят, что это может повториться. Хорошо, что вы не идете. — Гора сказала нет — Гора проверяет намерение... Пишут даже те, кого нет в моей группе. И я знаю: это не любопытство. Это забота, переодетая в новости. Это такое человеческое желание найти щёлочку в закрытой двери. Как будто если очень-очень постучать, дверь устанет и откроется. Мне тоже хотелось, даже слишком хотелось. Последние дни я искала лазейку почти без остановки. Я говорила с гидами, организаторами, агентствами, людьми на месте. Один уверял, что дорога закрыта. Через пару часов другой писал: «возможно, скоро откроют». Третий звучал так, будто он лично договорился с судьбой. И я начинала заново: писать, звонить, уточнять. Мне всё время казалось, что где-то есть ещё один человек, с которым я пока не поговорила. И уж он-то точно знает, что будет через три недели: откроют ли дорогу, выдадут ли пермиты, можно ли будет пройти кору. Нужно только найти этого человека — того единственного, кто умеет заглядывать в календарь будущего. Того, кто скажет железобетонное «Да». Вчера вечером у нас была ежемесячная встреча с Ли. Обычно мы говорим о практике, ретритах, о том, что во мне происходит. А вчера я сказала: — Мне очень нужно рассказать про Кайлас. И высыпала на стол всё, что накопилось: стихийное бедствие, разрушенную дорогу, закрытый переход и другой, который «возможно», пермиты, людей, которые сейчас там, группы, которые возвращаются, голоса гидов, прогноз геологов. Ли слушал долго. А потом сказал очень просто: — Но никто из них не несёт ту ответственность, которую несёшь ты. И тут до меня дошло: я уже несколько дней ищу не информацию. Информации было предостаточно. Я искала человека, которому можно отдать решение. Гид знает, открыта ли дорога сегодня. Агентство умеет оценить шансы на выдачу пермитов. Человек на месте расскажет, что происходит прямо сейчас. Кто-то вернётся и скажет: — Мы прошли. Всё нормально. Но через три недели мне придётся смотреть в глаза тем, кто мне доверился, и сказать: — Я считаю, что мы можем идти. И вот это — то, что никто не может сделать вместо меня. Я не знаю, что будет на Кайласе через три недели. Вполне возможно, дорогу откроют, пермиты начнут выдавать, и другие группы спокойно пройдут кору. Но сегодня у меня недостаточно оснований, чтобы взять на себя ответственность за других людей и сказать: — Идём. Возможно, мы прошли бы и вернулись счастливыми, загоревшими и с новым ощущением — что мы можем больше, чем думали. Я этого не узнаю. И будущее никогда не придёт ко мне однажды и не поставит печать: «Да, Марита, тогда ты поступила правильно». Мне бы ужасно хотелось, чтобы существовал правильный ответ. Чтобы можно было оглянуться назад и сказать: ну вот же, всё понятно, решение было верным. Но после разговора с Ли я впервые увидела это иначе. Мне нужно принимать решение не из того, что я узнаю через месяц. Я могу опираться только на то, что знаю сегодня. И вопрос становится простым, очень прямым в своей ясности: могу ли я сейчас, со всей информацией, которая у меня есть, сказать людям: «Да. Я готова вести вас туда»? Нет. Поэтому я отозвала группу.