Он рвался прочь из-под венца, а теперь двадцать лет хранит кукол с лицом той, что подар...
Он рвался прочь из-под венца, а теперь двадцать лет хранит кукол с лицом той, что подарила ему лучшие годы Я часто думаю о том, как странно устроена память. Она цепляется за вещи — за пыльные коробки на антресолях, за билеты в театр, за чужой запах духов, который вдруг встретишь в толпе. У Филиппа Киркорова память занимает целую залу. Там стоят сумки. Много сумок. Louis Vuitton, Balenciaga, ещё какие-то названия, которые я, честно говоря, выговариваю с трудом. Он покупает их сам, летает за ними в Америку, знает всех посредников в лицо. Говорит, что не настолько богат, чтобы покупать дешёвые вещи. И в этой фразе — весь он, с его беззащитной, почти детской уверенностью, что дорогое значит настоящее. Я смотрю на него в этих интервью, где он показывает свои сокровища, и вижу человека, который отчаянно заполняет пустоту. Сумки, куклы, бренды — всё это блестит, переливается, занимает место. А место, если честно, нужно заполнить большое. Потому что рядом с этими витринами, где-то в глубине квартиры, стоит другая коллекция. Куклы с лицом Аллы Пугачёвой. Много кукол. И на вопрос, видела ли она их, Филипп отвечает тихо: нет. Мы не общаемся уже давно. Он говорит это без злости. Скорее, с той интонацией, с какой люди говорят о погоде за окном, когда дождь идёт третий день подряд. Привычно. Обречённо. И всё-таки — с теплом. Я не был свидетелем их истории. Я просто собираю её по кусочкам, как мозаику, из его слов, из её слов, из чужих воспоминаний. И получается портрет двух людей, которые когда-то были счастливы — а потом перестали. Как это обычно и бывает. Он рассказывает, что жениться не собирался. Это звучит почти комично: взрослый мужчина, звезда, придумывает, что у него нет паспорта, лишь бы не идти в ЗАГС. Но Эмма Лавринович, которую он называет второй мамой, напоминает ему об обещании — когда-нибудь с кем-нибудь расписаться именно в Петербурге. И вот Анатолий Собчак организует доставку паспорта на следующий день, и на Английской набережной, в ЗАГСе номер один, всё случается. Он говорит: пытался соскочить. А я думаю: может, и пытался. Только кто из нас в двадцать шесть лет понимает, что нужно остаться? Ей было сорок четыре. Ему — двадцать шесть. Для неё это был четвёртый брак, для него — первый. Общество ахало, сплетничало, не верило. А они венчались в Иерусалиме через два месяца после официальной церемонии — и, наверное, верили сами. Или хотели верить. Он говорит, что десять лет всё было хорошо. Десять звёздных лет, с двадцати семи до тридцати семи. Это его слова, и в них слышится не гордость, а скорее изумление: как такое вообще случилось со мной? Молодость, становление, обожание — всё смешалось в один длинный, яркий, оглушительный период. Он работал как одержимый. Не ради денег, а потому что кайф. И сейчас кайфует. Так он говорит. А потом пошло наперекосяк. Он сам признаёт: ошибки делал. Не уделял должного внимания. А любая женщина, особенно великая, требует этого внимания постоянно. Семейная жизнь — игра в две стороны, а он играл в свою. Строил карьеру. И, наверное, думал, что успеет построить всё остальное. Я слушаю его и понимаю: он до сих пор не может смириться. После развода не смог жить в квартире, где они были счастливы. Попросил риелтора найти новую. Через два дня звонок: квартира потрясающая. Он приехал, посмотрел — да, симпатичная. Уже идут подписывать документы. И тут он видит адрес: Конечный тупик. Я не буду здесь жить, говорит он. Это как деревня Грязь. Как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Он отказался от вариантов в переулках Безбожный и Зачатьевский. Не комильфо. И нашёл жильё в Филипповском переулке. Своё имя в названии улицы — это ли не попытка вернуть себе себя? В этой истории есть момент, от которого мне становится не по себе. Она сказала, что вышла за него по просьбе его матери. Виктория Киркорова умирала от рака и просила Аллу: не оставляй его, помоги, будь ему как мать. И когда её везли на операцию, её последний взгляд на сына был... Пугачёва не