Просто дыши. Рассказ
Просто дыши. Рассказ Осенний дождь стучал по жестяному подоконнику старой хрущевки ровно так же, как стучал в тот день, когда не стало Верочки. Прошло уже три года, но для Ирины время остановилось в той самой палате, где запахло не лекарствами, а абсолютной, звенящей пустотой. Тридцать восемь дней. Ровно столько прожила ее дочь. Врожденный порок сердца, который проглядели на скрининге, а потом списали на желтушку новорожденных. Ирина помнила вес девочки — два килограмма четыреста граммов. Помнила, как один-единственный раз медсестра положила ей дочь на грудь, и та слабо пискнула. А потом писк оборвался. Навсегда. Мир Ирины, построенный на девяти месяцах ожидания, розовых пеленках и имени, выбранном еще до первого УЗИ, рухнул в одночасье. Муж, Андрей, пытался держаться. Он молча выносил горы детского приданого, которое Ирина в истерике требовала сжечь, а потом оставить. Он сидел на кухне ночами, пока она выла в подушку. Но чужое горе — это черная дыра, которая засасывает всех, кто стоит слишком близко. Андрей просто однажды не вернулся с работы. На кухонном столе под кружкой с остывшим чаем лежала записка: «Я больше не могу на это смотреть. Я живой, Ира. Прости». Ирина осталась одна. Сначала она просто пила, чтобы уснуть. Потом — чтобы не проснуться. Затем алкоголь стал единственным способом стереть саму реальность. В квартире пахло застоявшейся тоской и дешевым вином. Она перестала открывать шторы, перестала отвечать на звонки свекрови, перестала мыть голову. Зеркало в прихожей она завесила старой простыней — смотреть на свое опухшее, чужое лицо было невыносимо. Она превратилась в тень, которая передвигалась от дивана до холодильника и обратно, прокручивая в голове один и тот же день. В квартире под ней жил Михалыч. Ему было под семьдесят. Ворчливый, вечно пахнущий табаком и машинным маслом старик, который раньше только цокал языком, видя ее в лифте. Когда Ирина перестала выходить на улицу даже за хлебом, он просто начал оставлять еду у ее двери. Сначала это была половинка бородинского хлеба. Потом — тарелка горячего борща, накрытая пиалкой. Ирина, очнувшись от пьяного забытья, молча втаскивала еду, мыла тарелку и ставила ее обратно на коврик. Они не сказали друг другу ни слова. Однажды ночью у Ирины случился приступ белой горячки. Ей казалось, что в детской, которой так и не было, плачет Верочка. Она билась в эту несуществующую дверь, сдирая в кровь костяшки, и кричала, что сейчас откроет, что просто отошла на кухню. Очнулась она на полу в коридоре. В ушах звенело. Дверь ее квартиры была приоткрыта. На пороге, тяжело дыша, стоял Михалыч. В руках он держал пузырек с нитроглицерином. — Дура, — просипел он, перешагивая через порог. — У меня Валера в двадцать два ушел. Мотоцикл, скользкая дорога, май. Он тяжело опустился на табурет в ее разгромленной кухне. Сел не на чистый стул, а прямо на пол, привалившись спиной к холодильнику. — Знаешь, что самое страшное? — продолжил он, глядя в темноту за окном. — Не то, что они умерли. Самое страшное — это когда ты сам умираешь следом. Им там, — он ткнул пальцем в потолок, — от этого ни тепло, ни холодно. А ты здесь гнием заживо. Мой-то, Валера, знаешь что любил? Как мотор у «Жигулей» работает. С закрытыми глазами по звуку определял. А я после похорон в гараж зайти не мог. Три года не заходил. Думал, предаю его. А потом понял: предаю я его тем, что живу как мертвец. Ему бы стыдно за меня было. Михалыч не читал нотаций. Он начал приходить каждый день. Не с водкой, не с жалостью. С молотком. — Руки у тебя, Ирка, трясутся, — говорил он, забирая у нее банку с огурцами, которую она пыталась открыть. — А голова светлая. Давай чинить. Он починил кран, который подтекал полгода. Вынес на помойку пустые бутылки, от которых Ирина прятала глаза. Однажды он притащил старый, залитый маслом двигатель от «копейки» прямо в коридор. — Собирай, — бросил он на стол ветошь. — Руки занять надо. Мозги, чтобы о ерунде не думали, тоже занять надо.