- Семёновна, - говорит, - дело такое… Надо материны вещи разобрать. В шкафах висят, мол... — 2 июля 2026 г. в 02:22:24.533
- Семёновна, - говорит, - дело такое… Надо материны вещи разобрать. В шкафах висят, молью пахнут. А я не могу. Руки не поднимаются. Отдать бы кому, кто нуждается, да я в этом не понимаю ничего. - А ты, Андрюша, Галю попроси, - говорю я, глядя поверх очков. - Она у нас женщина деликатная, аккуратная. Поможет, всё по стопочкам сложит, да и раздаст, кому нужно. Он кивнул коротко, развернулся и ушел. А вечером я видела, как Галина спускалась по тропинке к его крепкой рубленой избе. Потом уж Галочка мне сама рассказывала, плакала тихонько у меня на плече. Пришла она к нему в дом. Внутри сумрачно, пахнет застоявшимся воздухом, нетопленой печью и почему-то сушеной мятой. Андрей открыл старый скрипучий шкаф, а сам вышел на веранду, закурил. Галина стала вещи перебирать. Платки шерстяные, платья ситцевые, кофты. Складывала всё бережно. А на дне шкафа нашла стопку фотографий. На одной, Андрей еще совсем мальчонка. Стоит рядом с еще молодой матерью и смеется. Андрей вернулся в комнату, увидел фотографии в ее руках, и вдруг будто сломалось в нем что-то. Боль, которую он столько месяцев в себе прятал, наружу прорвалась. Он сел на табурет, закрыл лицо своими большими, мозолистыми руками и заплакал. Галина тихонько подошла, встала рядом и положила свои мягкие, теплые ладони ему на голову. Потом обняла его, как ребенка, а он уткнулся лицом в ее вязаную кофту. - Поплачь, Андрюша, поплачь, - шептала она ему, гладя по волосам. - Слезы, они душу моют. В тот вечер они долго сидели на кухне. Галина печку растопила, чайник поставила. Нашла в буфете остатки заварки. И вдруг заметила, что ходики на стене стоят. Часы, которые еще при Марии тикали, остановились давно, а Андрей их заводить не хотел. Галя встала на мысочки, потянула за гирьки, качнула маятник. И часы ожили. Тик-так, тик-так. В дом возвращалось время. В дом возвращалась жизнь. После того вечера Андрей начал часто к Галине захаживать. То дров ей наколет, то по хозяйству поможет. Идут, бывало, по деревне рядом. Между ними расстояние в полметра, слова лишнего не скажут, а видно - тянутся друг к другу, как замерзшие ветки к весеннему солнцу. Да только деревня наша - не город. Тут всё на виду, каждый вздох соседи слышат. Начались шепотки. Как-то раз собрались бабы у колодца. И Люська наша, языкастая, опять начала воду мутить. Галина как раз с полными ведрами шла, тяжело ей, коромысло плечи давит. - Ой, гляньте, девки! - заголосила Люська, ехидно прищурившись. - Наша Галька-то жениха себе отхватила! Видать, приворожила Андрюху-то. А он, дурак, с тоски совсем ослеп, раз на нее позарился! Галина остановилась, побледнела вся. Ведра на землю поставила, вода из них так и плеснула на пыльную траву. Стоит, глаза опустила, губы дрожат. А бабы смеются, кто в кулак, кто в открытую. И тут из-за угла магазина Андрей выходит. Услышал всё. Батюшки! Я как раз из магазина вышла, смотрю - Андрей как вкопанный встал, лицо серое сделалось, взгляд тяжелый, исподлобья. Ну, думаю, сейчас махнет рукой с досады - многие мужики ведь чужого смеха пуще огня боятся - да и пойдет своей дорогой.. А он подошел медленно, тяжело ступая сапогами по земле. Встал перед Люськой, посмотрел на нее так, что та смешок свой проглотила и попятилась. - Ты, Люся, рот свой закрой, - сказал он негромко, но так, что всем слышно было. - И больше чтобы я про Галю ни одного кривого слова не слышал. Поняла меня? Потом повернулся к Галине, посмотрел в ее заплаканные глаза. Взгляд у него вдруг стал мягким, виноватым каким-то. Он поднял ее тяжелые ведра, легко, словно пушинки, и сказал так просто и тепло: - Пойдем домой, Галюнь. Я там картошки наварил. Остынет.