Сын швырнул в меня кружку из-за того, что я отказалась дать ему деньги. Утром я испекла...
Сын швырнул в меня кружку из-за того, что я отказалась дать ему деньги. Утром я испекла его любимые сырники и поставила на стол три чашки. Третью — для человека, которого он меньше всего хотел видеть Я стояла у раковины и смотрела, как по белой дверце стекает кофе. — Ты совсем с ума сошёл? — Мне нужны деньги до завтра, — сказал Кирилл. — А я больше не дам. — Пятьдесят тысяч, мам. Не пять миллионов. — В прошлом месяце было тридцать. До этого — двадцать семь. Я больше не могу. Он кивнул на новые сапоги у двери. — На себя, значит, можешь тратить. — Мне пятьдесят восемь лет. Я могу купить себе сапоги без твоего разрешения. — Уходи. Последние четыре месяца Кирилл снова жил у меня — формально пока заканчивал ремонт. На деле ремонт давно закончился: он спал в бывшей детской, ел мою еду и оставлял счета, которые становились моей проблемой. Ему было тридцать два. Он работал мастером, получал больше меня и всё равно оставался без денег. Виноватыми по очереди оказывались кредит, машина, бывшая жена и приятель, которому Кирилл «неудачно одолжил». — Ты меня выгоняешь из-за пятидесяти тысяч? — Я выгоняю тебя потому, что ты бросил в меня кружку. — Я не в тебя бросал. Проходя мимо, он толкнул меня плечом. Не сильно, я не упала. Но это оказалось хуже кружки: он сделал это спокойно, словно границу можно передвинуть ещё немного. Кирилл хлопнул дверью. Я собрала осколки и позвонила Сергею Павловичу, его начальнику. — Кирилл постоянно просит деньги. Сегодня бросил в меня кружку. — Он не просто в долгах. На предприятии несколько месяцев не сходились суммы. Проверка привела к Кириллу: он снимал деньги небольшими частями, иногда возвращал, перекрывал один долг другим, а потом начал брать больше. — Сколько? — Почти четыреста тысяч. Кирилла должны были вызвать и предложить подписать документы о добровольном возмещении ущерба. Иначе дело передавали дальше. Утром он снова спросил, нашла ли я деньги. Я впервые не стала искать оправдание. — Уходи. Он кричал, обвинял меня в предательстве и уверял, что начальник хочет сделать его крайним. Я попросила Сергея Павловича приехать. Кирилл побледнел, увидев его. Сергей Павлович положил папку на стол: — У тебя есть шанс всё объяснить самому. Но деньги нужно вернуть. Кирилл отказался. Через неделю позвонил: — Ты довольна? Могла бы решить. — Могла. И не решила. Родственники говорили: «Ну всё-таки сын. Можно было помочь». Я спрашивала: «Сколько ты готова дать?» — и денег никто не предлагал. Бывшая жена Кирилла позвонила поблагодарить. Про ставки она знала ещё до развода: Кирилл выносил из дома её украшения и обещал лечиться. — Почему ты мне не сказала? — А вы бы поверили? Я бы нашла объяснение. Дело закончилось не тюрьмой. Компания согласилась на возмещение ущерба, Кирилл получил условный срок и обязанность выплачивать деньги. С работы его уволили. Через несколько месяцев он записался в программу помощи людям с игровой зависимостью. Почти через полгода Кирилл появился у моей двери — похудевший, спокойный, без сумок. — Привет, мам. Можно зайти? Поговорить. Раньше он не спрашивал, просто входил как к себе. Я впустила его. На кухне всё было почти так же, только дверцу шкафа пришлось заменить: след от кружки оказался слишком глубоким. — Из-за меня? — спросил он. — Я помню. — Я не пришёл просить денег. И жить не прошусь. — Хорошо. — Если бы ты дала деньги, я бы через месяц украл снова. — Наверняка. Кирилл достал конверт. — Там две тысячи. За шкаф. — Шкаф стоил дороже. — Знаю. Буду отдавать частями. Мне захотелось сказать, что не надо: сумма была смешной, а сыну деньги наверняка нужнее. Я промолчала и убрала конверт в ящик. — Есть будешь? — А что есть? — Суп. — Сырников нет? — Жалко. Я достала две тарелки. На этот раз на столе стояли только две чашки. Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!