«Этот пакет не выбрасывай. Он у меня на смерть приготовлен», — сказала мама. Наташа узн...
«Этот пакет не выбрасывай. Он у меня на смерть приготовлен», — сказала мама. Наташа узнала внутри платье, которое покупала ей для хорошего случая Мне пятьдесят. Я руковожу отделом, решаю рабочие споры, помогала дочери выбирать свадебное платье. Но с маминого стула слезла сразу, как школьница. Мы разбирали верхнюю полку шкафа. Мама попросила плед, я предложила выбросить ненужные коробки. Всё шло прекрасно до этого пакета. Маме семьдесят пять. Восемь лет живёт одна. Я приезжаю по субботам, звоню, привожу продукты. Пока она ругает цены и соседский ремонт, мне удобно не думать о её возрасте. В пакете лежали новые вещи. Тёмно-синее платье со светлым воротником мы вместе выбирали два года назад. Потом пили кофе, мама обещала надеть при случае. — Ты хоть раз его носила? — Не пришлось. Удобное, рукав хороший. Под ним была блузка, которой она хвасталась весной. — Эта зачем? — На выбор. Посмотришь, что лучше. «Посмотришь». Она спокойно назначала мне дела на день, когда её самой уже не будет. Я стала спрашивать, не скрывает ли она чего. Потом объявила: всё выбрасываем. Мама удивилась — новое-то зачем? Тогда я быстро сложила вещи и решила забрать, отгладить, привезти для носки. — Оставь пакет, Наташ. Она держала ручки. Я ждала, что согласится, пошутит, отменит сказанное. Наконец мама разжала пальцы. Дома платье стало просто платьем. Я повесила его в шкаф, блузку отложила гладить. Разобранный пакет перестал пугать. На следующий день мама позвонила: — Привези обратно. Я сама поглажу. Я предложила купить другое. Любое. — Думаешь, мне другого жалко? Я тебя просила мои вещи оставить. Не приходила же к тебе одежду забирать. Хотелось объяснить: я дочь, забочусь, мне страшно. Но она не просила доказывать право на её шкаф. Просила вернуть вещи. И заодно чашку с отколотой ручкой, которую я месяц назад унесла починить. Про чашку давно забыла, пока боялась платья. Всю неделю звонила проверить, ответит ли. Однажды набрала три раза, пока мама была в душе. — Ты меня пугаешь. Случилось что-то? Она продолжала свою обычную жизнь, а я в каждом гудке искала беду. В субботу привезла отглаженную одежду и чашку: муж наконец приклеил ручку. Мама чашке обрадовалась первой. Потом я сказала, как испугалась. — Будто ты уже всё решила. — Вещи я могу решить, Наташа. Когда умирать — не решаю. Мы сели на кровать. Мама спросила, помню ли, как после папиной смерти искали ему рубашку. Я помнила всё кусками. Ключи от машины не могла найти. Шкаф открыла — и стою. — Каждая рубашка такая живая, взять нельзя, — сказала мама. — Соседка помогла выбрать. Я и сложила отдельно, чтобы ты хотя бы этого не искала. И чтобы мне самой нравилось. Я заплакала. Мама дала салфетку. Не пообещала, что всё будет хорошо. Просто посидела рядом, а потом пошла проверить суп. За обедом я наконец слушала про соседский ремонт, вместо того чтобы проверять её голос. Пакет нужно было вернуть наверх. Я заметила рукав блузки и удержалась от приказа носить. — Примеришь? Ты рассказывала, а я на тебе не видела. Мама велела выйти. Потом позвала, повернулась к зеркалу, втянула живот и выдохнула: — Живот всё равно мой. Куда денешь. Мы засмеялись. Блузку она оставила на вешалке. Платье сложила обратно. Через две недели приехала к нам в той блузке. Привезла пирог в кастрюле, открыла форточку, отобрала у мужа нож, чтобы не царапал дно. На рукав капнул вишнёвый сок. Мы обе заметили пятно. — Дома замочу, — сказала мама и попросила блюдца. Пакет остался на её верхней полке. А утром у неё были планы с соседкой: идти за обувью. Подпишись на нас, чтобы не пропустить!