Вот дом Антона Павловича. Первую попытку прорваться туда я осуществила еще несколько дн...
Вот дом Антона Павловича. Первую попытку прорваться туда я осуществила еще несколько дней назад, когда ехала с избирательного участка на участок. Но меня живо выдворили музейные тетушки - все, музей закрыт. Никакие слова - "да я одним глазком!" – на них не подействовали. Но я - бывший репортер, у меня есть свои методы. Поэтому очень скоро я все-таки просочилась в сад и гуляла там, съелу грушу Антона Павловича, посчитав, когда она упала, что угощают конкретно меня. Оставила ему взамен цветы и уехала. А вот уже через несколько дней меня принимали торжественно, как официального гостя из Москвы, и тетушки конфузливо улыбались. Показали весь дом, включая кабинет и примыкающую к нему спаленку. Я из писем Чехова знала, что ему было тоскливо в Ялте, вся жизнь происходила в Москве и Питере, а он из-за своего туберкулеза был вынужден дышать крымским воздухом. Но когда я увидела кабинет и спаленку, то остро ощутила это чувство тоски. В спаленке стояла узенькая железная кровать с большой подушкой. Белье, покрывало, наволочки - это все его, ничего не меняли. К кроватке был придвинут небольшой стол, за которым он писал лежа. Здесь он написал свое последнее произведение. Мне стало его остро жаль, как-то я хорошо прочувствовало вот этот долг - "надо писать, надо" – который Чехова не оставлял никогда. Он умирал, и, как врач, хорошо это понимал, а все равно писал, потому что надо. Читала в его письмах, как он писал, что хочет жить, хочет кейфовать и ничего не делать, спешит закончить новый рассказ, но едва закончит, в нем, как тяжелое ядро, начинает ворочаться сюжет нового и это "надо". Он еще писал, что писательство - каторжный труд. Я не стала снимать его спальню из какого-то уважения что ли к нему. Но могу показать краски Левитана. Вы, наверное, знаете, что это его он вывел в "Попрыгунье".