В вагоне Тарас Стеценко распахивал ворот и показывал густой загар своему соседу по койк...
В вагоне Тарас Стеценко распахивал ворот и показывал густой загар своему соседу по койке, уральскому рабочему из Мотовилихи: — Черный, будто весь месяц из забоя не вылазил! Поезд мчался. В окна уже заглядывали градирни и терриконы шахт. Трубы мелькали, как версты. Заводы пропадали в уходящей дали. Клубился дымом Донбасс. Тарас Стеценко высунул в открытую раму гнутые свои плечи. Вламывался ветер, слепя угольной пылью глаза. Тарас Стеценко не замечал пыли, увлеченный собственными словами, размашистой рукой он показывал на шахты, словно вспугнутые поездом, убегавшие в зеленую степь. Он поражал своего внимательного слушателя удивительным знанием края. На верхней койке шевельнулся грузный пассажир, тупо посмотрел вспухшими глазами на забойщика, и тягучий его басок поплыл, как колокольный звон: — Вы, я слышал, хорошо знаете Горловку? — Имею предпосылку на то... Я все горизонты шахты исходил, и на поверхности каждый пес знает Тараса Стеценко... — В собаках я толка не знаю, а, вот, вывески на остановках читать умею. Тарас Стеценко свою Горловку уже проехал!.. Пассажир повернулся на другой бок, а у забойщика от смеха, по-бабьи пронзительного, залились слезами глаза и затряслись щеки. — Как же я мог проехать, га?.. Да я же Горловку знаю лучше своего пласта, своей «мазурки»!.. В окно заглядываю и с человеком беседую... Поезд, набирая скорость, действительно уже отходил от станции Горловка к Никитовке. Тарас Стеценко мутными неподвижными глазами посмотрел в окно, взмахнул руками, рванул с койки сундучок и, гремя дорожным чайником, выпорхнул из вагона. Откинув голову, он таращил глаза на станционное здание и беспорядочно шагал вокруг него, сшибая пассажиров. Он когда-то хорошо знал это пожившие здание, изъеденное плесенью и вшами, пропахшее нечистотами, нищетой и карболкой. Направляясь в отпуск, он ступал по его лужам, протискиваясь к билетной кассе. А теперь перед ним стояло здание в блеске свежей краски, стояло на пестром живом ковре цветов — георгин, гвоздик, пионов. Колонны перевитые настурциями, держали матовые шары, игравшие электрическими огнями. А рядом стоял новый огромный корпус строгой архитектуры с широкой — без толкотни — дверью. Правда, в обновленном вокзальном ресторане скрипка, под аккомпанемент гармонии, все еще наигрывала балаганные мелодии, а в новом мраморном умывальнике не оказалось капли воды, но уже стояли у стен тяжелые японские вазы, зеркальное трюмо, висели ковры, гобелены, гравюры, и не было перекрашенных фанер и тоскливых вазонов, полных окурков и недоеденных бутербродов. — Тю! Хоть бы предупреждение сделали!.. Ушел Тарас Стеценко, не подозревая, что вместе с ним, месяц назад, уезжал в командировку Фурер, руководитель горловских большевиков. Очутившись в Сталино, Фурер обратил внимание на отремонтированный, некогда плешивый вокзал. Он погладил его стены, пощупал новую мебель и, не теряя минуты, ночью, послал молнию Минину, начальнику культстроя: «Немедленно выезжайте в Сталино. Присмотритесь к вокзалу. В Горловке должен быть в десять раз лучше. Работу закончите в месяц. Фурер». Горловка — город огромных темпов, широкого размаха и большой инициативы. Здесь особенно ярко обнаруживаются и хорошее и плохое. Хорошо, что горловские энтузиасты проявили удивительную подвижность и распорядительность — в считанные дни вывезли с улиц и дворов десятки тысяч возов и машин с мусором, привели город в отличное санитарное состояние. Плохо, что скопилось при этом столько мусора и грязи, что понадобились те же десятки тысяч возов и машин. Размах здесь неприменим. Мусор нужно подбирать совочком, подметать веничком, сдувать по пылинке, не дожидаясь образования Гималаев. (продолжение ⬇️)