— Ваш кружок закрыт, — бросил директор. Я крепче сжала киянку, чтобы провести свой посл...
— Ваш кружок закрыт, — бросил директор. Я крепче сжала киянку, чтобы провести свой последний урок для слепых детей — Сдавайте ключи, Антонина Васильевна, — бросил директор папку. Желтый картон звонко ударил по верстаку. Я вздрогнула. Пальцы рефлекторно сжали деревянную киянку. — Как сдавать? — спросила я тихо. — Молча! — рявкнул Эдуард Юрьевич. — Ваш кружок закрыт. Его холеные пальцы поправили галстук. Новый директор не любил пыль. Он ненавидел стружку. Он терпеть не мог запах дерева в коридорах. — У нас сегодня последнее занятие, — я смотрела на его дорогие ботинки. — Ребята придут через час. — Пусть приходят. — Он усмехнулся. — Но ничего пилить вы не будете. Это приказ. Я опустила киянку на стол. Стук разнесся по пустой мастерской. Моей мастерской. Я проработала здесь восемнадцать лет. Восемнадцать долгих лет. — Эдуард Юрьевич, вы не понимаете. — Мой голос дрогнул. — Для незрячих детей это не просто труд. Это их зрение. Их руки — это их глаза! — Не разводите демагогию, Антонина! — отрезал он. Он прошелся вдоль стеллажей. Провел пальцем по полке. Поморщился от древесной пыли. — В мае мы открываем здесь компьютерный класс. — Директор достал платок. — Ваши слепые будут учиться программировать. Хватит строгать табуретки. — Они не строгают табуретки. — Я сглотнула ком в горле. — Мы занимаемся мелкой пластикой. — Мне плевать. — Он вытер руки платком. — Оборудование оставить здесь. Инструменты мы спишем. — Спишете? — Я задохнулась от возмущения. Там лежали немецкие резцы. Специальные эргономичные рукоятки. Защитные ограничители для слепых. Я покупала их сама. Потратила двести сорок тысяч из своих накоплений. Два года откладывала с пенсии. — Я заберу свои инструменты, — твердо сказала я. — Это собственность школы! — Эдуард повысил голос. — По документам они стоят на балансе. — Вы же их выкинете! — крикнула я. — Я их утилизирую. — Он зло прищурился. — Или продам. Школе нужны новые мониторы. Я шагнула к нему. Внутри всё кипело…