— Это теперь моя кухня, — заявил муж. В тот же вечер я забрала тетрадь свекрови и уехала
— Это теперь моя кухня, — заявил муж. В тот же вечер я забрала тетрадь свекрови и уехала — Квартиру продаем. Точка, — Витя с размаху ударил кулаком по столешнице. Чашка подпрыгнула. Остывший чай выплеснулся на клеенку. Я замерла в дверях кухни с подносом в руках. — Витя, девять дней прошло, — тихо сказала я. — И что теперь? Годами сопли жевать? — влезла золовка Ленка. Она сидела на табуретке, закинув ногу на ногу. Крутила в пальцах золотое кольцо. Мамино кольцо. Зинаида Петровна не снимала его до последнего вздоха. — На дворе две тысячи двадцать шестой год, Маринка. Цены на недвижку скачут. Ждать нельзя, — Ленка отпила чай. — Мне нужна половина. У меня ремонт встал. Я поставила поднос на тумбу. Пальцы дрожали. — Вы сидите на ее кухне, — я обвела взглядом старые обои. — Вы пьете из ее чашек. — Это теперь моя кухня, — отрезал Витя. — Я единственный сын. Наследник. Так что давай, собирай тут барахло. Риэлтор завтра придет фотографировать. Я молча развернулась и вышла в коридор. Четырнадцать лет. Я прожила в браке с Виктором четырнадцать лет. И все эти годы свекровь меня изводила. Зинаида Петровна была женщиной-скалой. Ледяной, жесткой, непробиваемой. Она критиковала всё. Как я мою полы. Как я глажу Витеньке рубашки. Как воспитываю нашего сына Даню. Но больше всего доставалось моей готовке. — Марин, ну кто так капусту шинкует? — звенел ее голос в моих ушах. — Свиньям, что ли, варишь? — Недосолила. Снова, — поджимала она губы за каждым ужином. — Преснятина. Я терпела. Я глотала слезы. Я пыталась ей угодить. А Витя всегда сидел рядом, жевал мой пресный борщ и молчал. Он никогда меня не защищал. — Мама знает лучше, — говорил он вечером в спальне. Теперь мамы не стало. Сердце. Внезапно, на даче. И не прошло и девяти дней, как скорбящий сын уже делил ее двушку. У Вити горели сроки. Его кредиты душили нас третий год. Три миллиона четыреста…