— Да мы вроде и так справляемся. — 22 июня 2026 г. в 06:00:05.692
— Да мы вроде и так справляемся. Мужчина чуть наклонился к ней. — Не в этом дело. — А в чём? — Если к вам никто не ходит, каждый ночной шаг заметен. А если люди приходят днём — старухи, соседи, кто-то с тряпками, кто-то с картошкой, кто-то просто справиться о детях, — это уже привычно. Тогда меньше вопросов. И к тому же, находясь в полной изоляции – вы живы. Значит, чем-то питаетесь. Вопрос – откуда продукты? Лёля молчала. — Это приказ, - добавил он тихо. Лёля почувствовала, как холодно стало в груди. Приказ. Значит, она уже не просто женщина при детях. Теперь её жизнь подчинялась не только детям, но и тем, кто работал на невидимом фронте. И вместе с тем, она почувствовала уверенность – значит, при всем риске есть поддержка. Опора. Знание, что они не одни. Она медленно кивнула. — Поняла. — Сделайте, как можно быстрее. — Хорошо. Мужчина исчез так же тихо, как пришёл. Лёля дождалась деда Ивана. Он явился утром через два дня, в старом полушубке, с бородой, побелевшей от инея. Начал носить дрова с улицы, выполнял поручения Дуси. — Дед Иван, — позвала Лёля. Он сразу посмотрел на неё внимательнее. — Что, Ольга Ивановна? Она увела его в сторону. — Нужно, чтобы к нам начали приходить люди. — Какие люди? — Ваши соседи. Жители улицы. Кто сможет. Дед Иван прищурился. — Зачем? Лёля ответила не сразу. Потом сказала ровно: — Чтобы знали: здесь детдом. Здесь дети. Мы будем рады любой помощи. Хоть весной грядки копать, может кто какую одёжку принесёт или горсть муки. Дед Иван долго смотрел на неё. — Это вы сами придумали? Лёля выдержала его взгляд. — Так надо. Он понял. Не спросил больше ни слова. Только медленно кивнул. — Значит, скажу. — Только осторожно. — А мы теперь иначе и не живём. Он надел шапку, но у двери остановился. — Ольга Ивановна. — Да? — Люди придут. Может, и с пустыми руками, но придут. Детей жалко всем. Только боятся. — Пусть не боятся заходить к нам. Дед Иван горько усмехнулся. — Тут уж, как получится. При немцах человек лишний шаг сделать боится. Он ушёл. А Лёля вернулась в спальню. Дети сидели на кроватях, мальчишки играли щепками на полу, старшие слушали Юлию Макаровну, которая рассказывала о разных странах. Леля подумала, что было бы неплохо раздобыть бумагу и карандаши, хотя бы пару штук, мел. Нужно заниматься с детьми: учить писать и считать. Болезнь отступает и жизнь продолжается. Лёля подошла к окну. На улице к обеду стало теплее, снег таял. Крыши чернели, с карнизов капала вода. Весна шла медленно, робко, будто тоже боялась оккупационного города. Но Лёля строила планы. Однажды озвучила их вслух: — Ребята, скоро огород копать будем. Картошку сажать. Кто-то удивлённо поднял голову. — Мы? — Мы, — сказала Лёля. — Все понемножку. Кто сколько сможет. Дети молчали. Потом один мальчик тихо спросил: — А картошка потом останется наша? Лёля посмотрела на него и кивнула. — Наша. И в этом слове вдруг стало столько тепла, что даже Юлия Макаровна подняла глаза и впервые за долгое время улыбнулась. ** В детский дом начали приходить люди. Не сразу, не смело. Сначала робко, по одному, оглядываясь на улицу, будто каждый шаг к этому зданию мог стать виной и послужить причиной наказания. Первая женщина принесла лепёшку. — Вот… — сказала она, разворачивая тряпицу. —На воде, без масла, да всё ж детям. Лёля взяла лепёшку обеими руками, будто ей дали не серый круглый хлебец, а что-то драгоценное. — Спасибо. Женщина посмотрела в комнату, где дети сидели на кроватях, тихие, худые. — Господи, какие бледные-то… — Долго болели, — сказала Юлия Макаровна. — Да и еды мало. Женщина вздохнула, поправила платок. — У нас у самих пусто. Но если всем миром – глядишь, и выдержим. Другая принесла детские рубашки. Застиранные, с заплатами. Потом кто-то передал вязаные носки. Кто-то — старую юбку. Иногда приносили вовсе малость: горсть муки, луковицу, тряпицу, старый платок. Но и это было помощью. Народу было немного. Люди сами сидели голодные, боялись немцев и лишний раз не выходили из домов. Но изредка кто-нибудь всё-таки заходил, интересовался, как тут