ГОРЬКИЙ МЁД 56 ... — 22 августа 2026 г. в 06:00:13.310
ГОРЬКИЙ МЁД 56 Веки Марии Григорьевны дрогнули, и по лицу прошла тень такой боли, что Александр вдруг понял: своим признанием он ударил не по упрямству матери, а по самой её последней надежде. Груня подала лекарство. Александр поднес его к губам матери, дал ей несколько капель, потом ещё немного воды. Дыхание не сразу, но стало чуть ровнее. Он стоял у кровати, всё ещё держа её руку. — Простите меня, маменька, — прошептал он. — Простите. Мария Григорьевна открыла глаза. Взгляд её был мутен от слабости, но в глубине его всё ещё жила та самая воля, которая не сдавалась даже болезни. Она хотела что-то сказать, но не смогла. Только отвернулась. И это молчание было страшнее всякого упрёка. ** Супруги Неретины приняли решение не сразу. В кабинете долго горела лампа, хотя за окнами уже стояла глухая зимняя ночь. Михаил Петрович сидел у стола, подперев лоб рукой, Софья Васильевна стояла у камина. Оба понимали: речь теперь шла не просто о браке Натальи, а о будущем всей семьи. — Она не согласится добровольно, — наконец произнёс Михаил Петрович. — Значит, её нужно привести к согласию, — ответила Софья Васильевна. — Это не одно и то же. — В данном случае — одно. Натали взволнована, упряма, ослеплена. Мы обязаны действовать за неё, пока она не наделала бед. Михаил Петрович поднял глаза. — Ты предлагаешь ответить Тобольским без её согласия? Софья Васильевна чуть побледнела, но не отступила. — Я предлагаю не упустить то, что судьба даёт один раз. Он молчал. На столе лежал чистый лист бумаги. Одно письмо могло связать Наталью с Николаем Тобольским крепко и на всю жизнь. — Софья, — сказал Михаил Петрович глухо, — если она потом возненавидит нас? — Потом она поймёт. — А если нет? — Тогда пусть ненавидит меня, но живёт не в бедности и не в позоре. Это было сказано жёстко, почти безжалостно. Но Михаил Петрович знал: жена говорит не из холодного расчёта. Она действительно боялась за дочь. Боялась её упрямства, её чувства к Александру, её готовности отвергнуть блестящую партию ради человека, который сам едва удерживался на ногах в собственной судьбе. Он тяжело вздохнул. — Пиши. Софья Васильевна села к столу. Перо легло в руку твёрдо. Она не стала начинать с лишних чувств. Написала Марии Петровне Тобольской учтиво, тепло и вместе с тем ясно: известие о расположении Николая Семёновича было принято их семейством с глубокой благодарностью; Наталья Михайловна, узнав о его серьёзных намерениях, была тронута и рада; сама она также проявляет к молодому человеку живейший интерес, и потому Неретины с полным уважением и благожелательностью относятся к возможности дальнейшего сближения домов. Слова ложились ровно. Ни одного резкого оборота. Ни одного прямого обещания, которое нельзя было бы потом объяснить осторожностью. Но смысл письма был очевиден: Неретины согласны. Когда Софья Васильевна закончила, она перечитала написанное, дала мужу. Михаил Петрович долго смотрел на строки. Потом вернул письмо. Софья Васильевна запечатала конверт. Наутро письмо было отправлено. Слуга унёс его на серебряном подносе, и Софья Васильевна проводила его взглядом так, будто вместе с этим листом из дома уходила последняя возможность колебаться. Теперь нужно было сказать Наталье. Она нашла дочь в гостиной. Натали стояла у окна, не читала, не вышивала, просто смотрела на улицу. Последние дни изменили её лицо: девичья живость как будто спряталась глубже, глаза стали темнее, улыбка появлялась редко и ненадолго. — Наталья, — сказала Софья Васильевна. Дочь обернулась. — Да, маменька? — Я отправила письмо Марии Петровне Тобольской. Натали сразу поняла. Лицо её побледнело. — Какое письмо? — То, которое следовало отправить. — Вы написали ей отказ? Софья Васильевна выдержала взгляд дочери. — Нет. Наталья сделала шаг вперёд. — Что вы написали? — Что наше семейство с благодарностью принимает намерения Николая Семёновича. И что ты, разумеется, тронута его вниманием. Несколько мгновений На