Горький мёд 117 — 24 сентября 2026 г. в 11:09:15.965
Горький мёд 117 Михаил Петрович даже спустя много лет помнил, как неприятно кольнула фраза отца: «Он будет моим сыном». Ревность была мгновенной и почти детской. У Петра Константиновича уже были двое сыновей. Зачем ему третий? Почему человек из другой семьи вдруг должен занять в их доме то же место? Отец между тем посмотрел на Михаила и Илью. — И от вас я жду соответствующего отношения. Евгений Васильевич вам не чужой. Вы выросли вместе. Пока Василий Фёдорович отсутствует, считайте его братом. Михаил нехотя кивнул. — Конечно, папенька. Илья ответил чуть позже: — Как скажете. Только теперь Михаил Петрович, вспоминая тот вечер, понимал, что могло скрываться за этим коротким ответом брата. Пётр Константинович ничего не знал. Он не знал, что Илья и Евгений уже давно не те неразлучные друзья, которыми привык их считать. Не знал, что между ними стоит женщина. Не знал, что они соперники и что Илья каждый раз вынужден видеть рядом человека, которого выбрала Мария Григорьевна. Для него всё было просто: сын старого друга оставался без родителей, а значит, должен был войти в дом Неретиных, как свой. Так в семье появился третий сын. Перед отъездом Василий Фёдорович ещё раз поговорил с Евгением. — Я хочу услышать от вас обещание. Евгений прекрасно понимал, о чём идёт речь. — Какое? — Вы оставите Кислицыну. Евгений отвёл глаза. — Матери нельзя волноваться, — продолжил отец. — После всего, что произошло, я не допущу новых разговоров. Надеюсь, вы меня поняли? Перед глазами Евгения стояла мать — бледная после приступа, едва говорившая. От одного воспоминания становилось тяжело. — Понял. — И? Пауза затянулась. — Я больше не стану расстраивать маменьку. Василий Фёдорович долго смотрел на него, потом кивнул. Сокольские уехали. А Евгений остался в Петербурге под покровительством Петра Константиновича Неретина, который действительно принял его, как родного и совершенно не подозревал, насколько сложными стали отношения между его младшим сыном и сыном лучшего друга. Илья и Евгений старались не выдавать себя. При Петре Константиновиче они были почти такими, какими он привык их видеть: разговаривали, обедали за одним столом, вместе появлялись в обществе. Если между ними и возникала холодность, её легко было принять за усталость или обычные молодые разногласия. Евгений изменился. После отъезда родителей он стал осторожнее. Обещание оставить Марию Григорьевну отцу он дал, однако выполнить его не смог. С Машенькой они решили иначе. Теперь Евгений больше не приезжал к Кислицыным так открыто. Молодые люди старались не появляться вместе там, где их могли увидеть знакомые Сокольских или Неретиных. Встречались реже, осторожнее, выбирали такие места и время, когда меньше всего рисковали привлечь чужое внимание. И всякий раз, увидев Марию, Евгений понимал, что отступить уже не сможет. — Вы обещали матушке? — однажды спросила она. Он не стал притворяться. — Обещал. Мария побледнела. — Значит, нам нельзя больше видеться? Евгений посмотрел на неё. — Я обещал не расстраивать мать. Вас я оставить не обещал. — Евгений Васильевич… — Нет, Машенька. Я уже пытался убедить себя, что смогу. Не смогу. Она долго молчала. — А если узнают? — Значит, нужно сделать так, что б не узнали. С этого дня их любовь стала тайной. Они научились быть осторожными, не искать друг друга глазами в обществе, не подходить без необходимости, не давать знакомым пищи для разговоров. Всё, что ещё недавно было открытым и почти беззаботным, теперь приходилось прятать. Илья, конечно, начал догадываться. Он слишком хорошо знал Евгения, чтобы поверить в столь внезапное смирение. Видел, как тот иногда исчезает вечером, замечал изменения в его настроении, слышал слишком спокойные ответы на случайные вопросы о Марии Григорьевне. Однако, отцу не сказал ни слова. Пусть между ним и Евгением существовала ревность, пусть Мария выбрала не его, Илья всё ещё не мог стать тем человеком, который мог бы выдать друга. И потому в доме Неретиных продолжали жить так, как раньше. Пётр Константинович уверовал, что тщ