В её глазах тревога никуда не исчезла. Она прекрасно знала, кто такие Сокольские, знала...
В её глазах тревога никуда не исчезла. Она прекрасно знала, кто такие Сокольские, знала, как относится его семья к их связи, помнила приступ Анны Кирилловны. Но Евгений говорил с такой уверенностью, что рядом с ним хотелось верить: всё действительно можно преодолеть. Теперь он вспоминал каждую мелочь тех вечеров. Как она поправляла перстень на пальце. Как смотрела на него. Как смеялась. Как иногда вдруг становилась серьёзной и спрашивала: — Вы не передумаете? И он отвечал: — Никогда. Сейчас это слово мучило его больше всего. Никогда. Он действительно не собирался передумывать. Но судьба решила за него. Когда Евгений думал о том, что не сможет выполнить обещание, становилось трудно дышать. Он вставал, начинал ходить по камере, будто движение могло заглушить эту мысль. Самое большее, что оставалось в его власти, — Илья. Друг. Соперник. Человек, который когда-то любил Машеньку и, наверное, не перестал любить. Но думать об этом было невыносимо. Стоило представить Машеньку рядом с Ильёй — не как друга, не как человека, который помогает ей, а как жену другого мужчины, — внутри поднималась такая ревность, что Евгений скрипел зубами. Но Илья был единственным выходом из положения. Конечно, он позаботиться о ней. Он обещал. Он не оставит. — Машенька…- в бессилии стонал Евгений и опускался на кровать. ** После долгой дороги карета свернула с почтового тракта на разбитую просёлочную дорогу и впереди показалось Калитино. Илья Петрович долго смотрел в окно, не произнося ни слова. Показалась тёмная крыша барского дома, потом старый сад, зелёный и шумный, хозяйственные постройки и покосившаяся ограда. Чем ближе подъезжали, тем отчётливее становилось видно запустение. Мария Григорьевна тоже молчала. После долгой дороги она устала, лицо побледнело, руки неподвижно лежали на коленях. Когда экипаж остановился перед домом, она первой посмотрела на мужа. — Это и есть Калитино, Илья Петрович? — По всей видимости, — ответил он с невесёлой усмешкой. Дом оказался гораздо хуже, чем Илья Петрович представлял по рассказам отца. Крыльцо почернело от времени, две ступени заметно просели, на одной из стен штукатурка осыпалась до кирпича. В оконных рамах темнели щели, водосточные трубы кое-где были сорваны, а сад разросся так, что дорожку к боковому входу почти поглотила трава. За домом виднелись старый амбар, низкая конюшня и ещё несколько построек, одна из которых опасно накренилась. Управляющий вышел навстречу, когда молодые супруги уже выходили из кареты. Он низко поклонился Илье Петровичу, потом Марии Григорьевне и сразу заговорил о тяжёлых временах, недостатке денег, плохих урожаях и необходимости ремонта. — А отчего же ничего не ремонтировали прежде? — спросила Мария Григорьевна, подняв глаза на крышу. Управляющий замялся. — Так средств, барыня, не было. — Совсем? — Мало поступало. Мария Григорьевна больше ничего не спросила, но взгляд её стал внимательнее. Внутри дом производил ещё более тяжёлое впечатление. В передней пахло сыростью и холодным деревом. В некоторых комнатах мебель стояла под холщовыми чехлами, обои потемнели, оконные рамы рассохлись. В гостиной Мария Григорьевна провела ладонью по подоконнику и почувствовала струю холодного воздуха. — Здесь зимой жить нельзя, — тихо сказала она. Илья Петрович устало вздохнул. — Вероятно, придётся. — Значит, прежде зимы дом нужно привести в порядок. Он посмотрел на неё почти растерянно. — Вы полагаете, это возможно? Мария Григорьевна обернулась. — У нас нет другого дома, Илья Петрович. Эта простая фраза лучше всего определила их положение. В первые дни Илья Петрович честно пытался разобраться в хозяйстве. Управляющий приносил книги, какие-то старые записи, сведения о посевах, запасах и крестьянах. Илья Петрович сидел за письменным столом, перелистывал страницы, хмурился и всё сильнее понимал, насколько далёк от мира, в котором ему теперь предстояло жить. Продолжение.