е всего, чего ожидал Василий Фёдорович. Действия Евгения истолковали не как хранение за... — 29 сентября 2026 г. в 10:00:03.771
е всего, чего ожидал Василий Фёдорович. Действия Евгения истолковали не как хранение запрещённых сочинений и даже не как распространение возмутительной рукописи, а как приготовление к изменению государственного устройства и ограничению верховной власти. За это суд определил лишить его всех прав состояния и приговорить к смертной казни, одновременно ходатайствуя о смягчении, поскольку общество было раскрыто в самом начале, оружия участники не имели, к народу и армии не обращались и никаких насильственных действий совершить не успели. Официально приговор ещё не был окончательным. Он должен был пройти через генерал-аудиториат и поступить на высочайшее утверждение. Но Василий Фёдорович понимал: именно теперь решается судьба сына. После конфирмации изменить её будет почти невозможно. Он начал хлопотать в тот же день. Василий Фёдорович терпел отказы, часами ждал в приёмных, писал прошения, переписывал их и снова подавал. Он не пытался доказать невиновность Евгения: после обнаруженных рукописей это было бессмысленно. Он просил сохранить ему жизнь и не отнимать у него имени, которое несколько поколений Сокольских носили с честью. Один из высокопоставленных чиновников, служивший вместе с ним ещё при прежнем дворе, наконец согласился выслушать его без свидетелей. — Вы просите невозможного, Василий Фёдорович, — сказал он. — Каторжные работы влекут лишение всех прав состояния. Если ваш сын будет отправлен на каторгу, он перестанет быть дворянином. — Тогда пусть наказание назовут иначе. Чиновник посмотрел на него с удивлением. — И что это изменит? — Для моего сына — почти ничего. Пусть его отправят в рудники, пусть заставят работать вместе с каторжными, если иначе нельзя. Но пусть не вычёркивают из рода. Его мать этого не перенесёт. — Вы хотите сохранить дворянство человеку, признанному государственным преступником. — Я хочу, чтобы его вина осталась его виной. Не моей жены, не предков и не тех, кто будет носить нашу фамилию после нас. — По закону… — Я пришёл просить не закона, — перебил Василий Фёдорович и тут же опустил голову, смягчая непозволительную резкость. — Простите. Закон уже сказал своё слово. Я прошу милости. — Государь крайне суров к подобным заблуждениям. — Я прослужил при дворе тридцать два года. Ни разу не просил для себя ни места, ни награды, ни денежной помощи. Пусть вспомнят об этом теперь. — Служба отца не уничтожает преступления сына. — Нет. Но, быть может, позволит отделить преступление сына от чести отца. Прошение переписали ещё раз. Василий Фёдорович не просил освободить Евгения, сократить срок или оставить его в европейской России. Он признавал тяжесть совершённого и умолял лишь заменить смертную казнь длительным заключением и работами, сохранив сыну потомственное дворянское достоинство. К прошению приложили его послужной список, сведения о наградах и несколько писем людей, готовых засвидетельствовать безупречность семьи. Бумага дошла до государя. Ответа не было почти две недели. Каждое утро Василий Фёдорович просыпался с мыслью, что в этот день Евгения могут вывести из камеры и объявить окончательный приговор. Он ездил в ведомство, возвращался ни с чем, почти не ел и по ночам сидел в кабинете перед холодным камином. Наконец Василия Фёдоровича вызвали. Чиновник, принявший его, не предложил сесть. Перед ним лежала конфирмация, на полях которой находилось несколько строк, написанных государевой рукой. — Жизнь вашего сына сохранена. Василий Фёдорович прикрыл глаза. Колени ослабели, и он невольно опёрся ладонью о край стола. — Каково наказание? — Три года строгого одиночного заключения в Секретном доме Алексеевского равелина. Затем отправление в Нерчинский горный округ и употребление в течение двадцати лет в работах, назначаемых ссыльнокаторжным. Три года крепости в срок работ не засчитываются. После окончания наказания — поселение в Сибири под надзором, без права возвращения во внутренние губернии иначе, как по особому высочайшему разрешению. Продолжение.