С отцом Власием я познакомилась в 2014 году. В коротком сарафане, ботфортах и с красной...
С отцом Власием я познакомилась в 2014 году. В коротком сарафане, ботфортах и с красной помадой. У каждого свой путь к старцу. Мой почему-то начинался как путь на дискотеку. На редакционном совете решили, что журналу ObninskLife нужно интервью с отцом Власием. Просто прийти с диктофоном было нельзя. Мы направили официальный запрос в епархию и почти три месяца ждали согласования. Наконец наступил час икс. Женя повёз меня и должен был фотографировать интервью. По дороге он косился на меня и шипел: «Ты точно в монастырь собралась? Ты выглядишь так, как будто едешь на дискотеку». Я огрызнулась: «А что такого? Я человек невоцерковлённый. Если поеду брать интервью в шахту, мне что, каску и робу надевать? Что за наезд?» Женя посмотрел на меня как на падшую женщину, которую, судя по всему, вёз точно по адресу. У монастыря помощница отца Власия тоже вытаращила глаза: «В таком виде я вас к отцу Власию не пущу». Согласие епархии у меня было. У короткого сарафана и ботфортов, видимо, нет. Мне выдали длинный балахон, похожий на юбку, обмотали с ног до головы и повязали чужой платок. Через минуту я была упакована. Красная помада осталась последним напоминанием, что внутри всё ещё находится журналистка. До этого я считала поездку обычным редакционным заданием. Но по дороге к келье вдруг замолчала. Передо мной стояла огромная толпа. Люди неделями жили у монастыря, разбивали лагеря, лишь бы попасть к отцу Власию. У каждого была своя боль. Для многих он был последней надеждой. Монах провёл меня через толпу, и тут до меня наконец дошло, к кому я приехала. Мои заготовленные вопросы вдруг показались школьной шпаргалкой, а весь профессиональный настрой куда-то испарился. Дверь кельи открылась. Отец Власий строго посмотрел на меня. Я посмотрела на него. И отчего-то у меня перехватило дыхание. Я, которая могла разговорить кого угодно, стояла и выдавливала: «Ик. Ик». Не лучший первый вопрос в моей журналистской карьере. Почти минуту он смотрел на меня, а я пыталась вернуть речь и образ уверенной журналистки. Женя молча фотографировал крушение моего профессионализма. Наконец я мысленно приказала себе собраться и задала первый нормальный вопрос. А дальше мы проговорили три часа на одном дыхании, словно были знакомы всю жизнь. Отец Власий говорил со мной не как с журналисткой, а как с близким человеком. Рассказывал о своей жизни, вере, болезнях и о том, о чём прежде почти не говорил публично. Мои заготовленные вопросы так и остались в блокноте. В разговоре он упомянул, что изучал иридодиагностику и многое видит по радужной оболочке глаза. Потом спросил: «Ты сама ничего не хочешь у меня спросить? Видишь, сколько людей стоят ко мне с просьбами. А ты ничего не спрашиваешь о себе». «Нет. У меня всё хорошо». Он помолчал, посмотрел мне в глаза и заговорил о моих двух сыновьях. О том, что меня тревожило. Хотя я не сказала ни слова ни о себе, ни о семье. Потом перевёл взгляд на Женю: «Эту женщину трудно удержать. Она самостоятельная, живёт по своим правилам и в любой момент может уйти. Если у тебя всё серьёзно, венчайтесь. Тогда она поймёт, что для тебя семья больше, чем запись в паспорте». Женя опешил. Восемь лет он уговаривал меня выйти замуж, а я отвечала: «Я не для того пять лет разводилась, чтобы снова выйти замуж и потратить на следующий развод всю оставшуюся жизнь. Нет уж, спасибо». К тому времени мы всё-таки расписались, но исключительно из-за Марка. Я не хотела, чтобы наш сын получил фамилию, оставшуюся мне от первого брака. На следующий день Женя пошёл в церковь, всё выяснил и поставил меня перед фактом: «Мы готовимся к венчанию». Я ещё собиралась что-то возразить, но подготовка уже шла полным ходом. Опомнилась я только в храме. Так я приехала в монастырь в ботфортах брать интервью, а уехала с новым планом семейной жизни. Пожалуй, впервые герой материала отредактировал не текст, а автора. Причём самым неожиданным способом: одной фразой отправил меня к алтарю.