Один из наиболее распространенных упреков в адрес русской философии со стороны тех, кто...
Один из наиболее распространенных упреков в адрес русской философии со стороны тех, кто имеет к ней лишь весьма поверхностное отношение, заключается в том, что русские философы якобы страдали нарциссической зависимостью от России, потому что все как один делали Россию главным своим предметом. Почему Россия действительно так привлекательная для наших авторов, прежде всего поэтов, объяснил уже Гоголь в «Выбранных местах» в статье «О лиризме наших поэтов». Это письмо Жуковскому, в котором изложены программные тезисы для понимания нашего национального самосознания. Лиризм, о котором говорит Гоголь, выходит за пределы эстетической категории, характеризующий художественное своеобразие автора; здесь это библейская метафизика, источник которой – «высокие предметы». Он пишет: «в лиризме наших поэтов есть что-то такое, чего нет у поэтов других наций, именно – что-то близкое к библейскому … наши поэты видели всякий высокий предмет в его законном соприкосновенье с верховным источником лиризма – Богом, одни сознательно, другие бессознательно, потому что русская душа вследствие своей русской природы уже слышит это как-то сама собой, неизвестно почему». Такова природа русской души, природа необъяснимая и непостижимая, суть которой в том, чтобы чувствовать Бога. Поэты выражают это наиболее чутко и тонко. Нужно здесь вспомнить философский канон Дмитрия Веневитинова, говорившего, что «истинные поэты всех народов, всех веков были глубокими мыслителями, были философами». О них, об этих поэтах-философах и говорит Гоголь. Далее Гоголь раскрывает эту завороженность Россией русских поэтов-философов: «Я сказал, что два предмета вызывали у наших поэтов этот лиризм, близкий к библейскому. Первый из них – Россия. При одном этом имени как-то вдруг просветляется взгляд у нашего поэта, раздвигается дальше его кругозор, все становится у него шире, и он сам как бы облекается величием, становясь превыше обыкновенного человека. Это что-то более, нежели обыкновенная любовь к отечеству». И это, говорит Гоголь, не «приторное хвастанье», свойственное «квасным патриотам», от которых «только плюнешь на Россию». Это совершенно иное. Это, говорит Гоголь, пророчество о России, которое «рождается от невольного прикосновения мысли к верховному Промыслу, который так явно слышен в судьбе нашего отечества». Это «прозрение прекрасного нового здания», которое прежде всех слышит поэт, он же духовидец. Гоголь дает ответ, почему пророчествует только одна Россия, а не Франция, Англия и Германия. «Затем, что сильнее других слышит Божью руку на всем, что ни сбывается в ней, и чует приближенье иного Царствия. Оттого и звуки становятся библейскими у наших поэтов. И этого не может быть у поэтов, других наций, как бы ни сильно они любили свою отчизну и как бы ни жарко умели выражать такую любовь свою». Иначе, этим европейским нациям нечего сказать, потому что Бог у них умер, он давно им ничего не сообщает. Гоголь раскрыл и обосновал суть русского мессианства, мессианства, характерного для русской философии по-преимуществу, поскольку в ней выражается дух национальной метафизики, так как он в ней жив, а значит, следуя за Достоевским, уже и всечеловеческий дух. Русская идея становится универсальной всечеловеческой идеей, вот почему ее не любят те, чья духовная чаша пуста.