Меня делают из щепок, тряпиц и болотной травы, мотают-обвязывают нитками, наговаривают ...
Меня делают из щепок, тряпиц и болотной травы, мотают-обвязывают нитками, наговаривают мой облик хриплым шёпотом и выносят за порог или вешают у ворот крепости. Моё дело простое: встать на пути. Принять в себя дурной глаз, злой ветер, мор, голодную тоску. Все приходят ко мне: сначала просят защиты, а потом забывают. Когда турки вошли в Ксанское ущелье, меня сработали быстро. Вынесли под стену главной башни Эристави. Посадили на колышек лицом к вражескому стану. На мне семь узлов-удавок, глаза — две сухие бусины волчьей ягоды. Весь яд осады должен был идти через меня. И он пошёл. Я чувствовала, как снизу тянет гнилью от турецких лагерей, как летит над скалами чахотка, как вползает сквозь щели меж камней липкий страх. Турки зажали крепость намертво. Дни шли, мои нитки набрякли чужой бедой. Внутри меня копошилась сотня маленьких смертей. Люди в крепости стали серыми, движения их замедлились. Дети перестали плакать — берегли силы. Это была моя работа. Я всасывала их слабость, чтобы они могли сделать ещё один вдох. Ещё один день. А потом паша решил поглумиться. Его посланник поднялся по вырубленным в скале ступеням, прижимая к груди блюдо. От него пахло жиром, чесноком и чужим торжеством. Жареный ягнёнок. Подарок для умирающего. — Владетель! — крикнул гонец так, чтобы слышали на стенах. — Наш господин шлёт тебе ужин. А то небось свои ремни уже варишь! Он ждал смеха со стен. Ждал, когда гордый князь поползёт на коленях к объедкам. В этот момент надо мной пролетела тень. Огромная, закрывшая солнце. Орёл-беркут нёс добычу — крупного лосося, серебряного, сильного, схваченного прямо на нересте. Рыбина изгибалась, её хвост бил орла по крыльям. Видно было, что птица едва держится в воздухе. Один из воинов Эристави, тот самый, чей кашель и ломоту в костях я держала в своих узелках последние три дня, поднял ружьё. Он целился долго. Мушка ходила ходуном — это я вытягивала из него остатки дрожи, давая рукам твёрдость камня. Грохнуло. Орел вскрикнул, дёрнулся и разжал когти. Лосось рухнул вниз. Прямо во внутренний двор. Прямо к моим ногам, воткнутым в сухую землю. Тяжёлая рыбина ударилась о камни, подпрыгнула и забилась, разбрасывая чешую. Живое мясо. Жир. Сила реки. Эристави вышел сам. Не сутулясь. Подошёл к моему колышку, посмотрел мимо меня — куда-то поверх турецких шатров — и лишь мельком бросил взгляд на упавшую рыбу. Потом перевёл глаза на посыльного паши. Князь взял этого небесного лосося за скользкий хвост, вложил его в руки остолбеневшему турку и сказал тихо, но слова падали тяжелее каменных ядер: — Передай паше. Пусть не утруждает себя заботой. Как видишь, провизии у нас вдоволь. Даже небо нам трапезу посылает. И вина передай, чтоб запить эту сладкую рыбу. Посланник скатился со стены белым пятном. Ночью паша снялся с лагеря. Страх ушёл вместе с ним. А я осталась. Переполненная до краёв. Во мне теперь булькала вся лихорадка ущелья, весь голод, все бессонные ночи. Нитки мои почернели и начали гнить изнутри. Моя служба окончена. Сегодня утром старая знахарка вынула меня из земли. Поклонилась башне, где стоял Эристави, поблагодарила духов ущелья. А меня отнесла к обрыву и бросила в реку, туда, откуда пришёл лосось. Пусть вода заберёт всё, что я впитала. Пусть течение размочит мои узлы. Я сделала свою работу. Крепость стоит. Князь смеётся. А Лихоманка-кукла уходит на дно кормить рыбу. Мой друг моя задача заключается в том чтобы быть с человеком. Служить напоминанием что не все в этом мире можно купить за похлёбку.Земля твоя будет тебе опорой, внимай!