В истории русской философии есть один парадокс, который с внешней стороны совсем не ула...
В истории русской философии есть один парадокс, который с внешней стороны совсем не улавливается. Это асимметрия между размышлениями над смертью и размышлениями над самоубийством. Тема смерти не просто приоритетная в русской мысли, здесь мощнейшая философия смерти, ибо, как точно заметил К. Исупов, «музыкой смерти переполнен космос русской культуры». А самоубийство вообще не тема. Если, конечно, не считать Достоевского, в действительности единственного в мире настоящего «суицидолога», то рефлексия над самоубийством по сравнение со смертью абсолютно скудна. Что-то у Соловьева, что-то у Бердяева, немного у Шестова, у А.Ф. Кони, но это право, хотя и с сильным нравственным акцентом. Неужели Достоевский все вобрал, все сказал, расставил все точки? Во многом это так. Его размышления над этой мрачной загадкой упираются, в конечном счете, в человека, и в ней тонут. Вне человека, вне его темной «бездны» нет этой проблемы. А еще причина в том, что мощная рефлексия над смертью совокупно приводит русских философов к мысли о метафизике смерти, о том, что смерть это тайна. А самоубийство, помимо того, что это абсолютный эгоизм, становящийся чистым злом для других, есть профанация и оскорбление этой тайны, тайны смерти. Проникновение в тайну смерти делает самоубийство невозможным, ничтожным деянием, в котором нет никакого значения. Это отрицание не жизни, а себя, не сумевшего ничего в жизни увидеть и понять. Это не просто грех, это, как точно сказал В. Янкелевич, капитуляция. Вот почему русская мысль всеми силами проникает в человека и смерть, и по мере глубины этого проникновения выталкивает самоубийство (в том числе и модную эвтаназию) на мелководье обывательского существования.