Кстати, говорить с Бродским, особенно о литературе, было делом крайне непростым. Он ник... — 30 сентября 2026 г. в 11:38:43.716
Кстати, говорить с Бродским, особенно о литературе, было делом крайне непростым. Он никогда с тобой не соглашался. Ну, казалось бы, обычное дело: говорят два человека, один кивает головой, потом другой кивает головой, ну вот как мы с вами. С ним все не так. Что бы вы ни сказали - он тут же бросался с вами спорить. Нельзя заставить кошку сидеть у вас на коленях, так и Бродского невозможно было заставить согласиться с вами. Как-то говорили с ним о его любимом Фолкнере. Он вяло, недовольно соглашался, и я чувствовал, что протест в нем уже созревает. Через секунду его прорвало: главное у Фолкнера, - категорически заявил он вдруг, - это женщина в черном платье, вот это и есть настоящий Фолкнер! И все! Меня как поленом по голове ударили: какая женщина, о чем он?.. Между прочим, у него нашлись последователи и подражатели. Когда появился Борхес, я прибежал к Довлатову со своими восторгами. Он терпеливо выслушал меня и глубокомысленно заметил: там у него человек один в черном пальто ходит - вот это и есть настоящий Борхес. Однажды Бродский заявил, что лучший роман всех времен и народов - это книга Анатолия Мариенгофа "Циники". Бэнц! Потом он об этом забыл. И когда я через некоторое время спросил его, какая книга с его точки зрения лучшая, он вскинулся: когда, сейчас? Ну конечно же "Марш Радецкого" Йозефа Рота! Абсолютно безответственное заявление. Я понимаю, откуда эту у него. Он физически не переносил общепринятого, "типического", установленного, стандартного. Ваш любимый композитор? - спрашивали у него. Гайдн! - тут же отвечал он. Мой знакомый, знавший Бродского, комментировал это так: ну конечно, Гайдн, потому что его "любимый Моцарт" прозвучало бы трюизмом. Он, например, считал "Стихи о неизвестном солдате" лучшим из того, что написал Мандельштам. Я этих стихов никогда не мог понять. О чем это? Черт его знает! Наверное, им, гениям - виднее. Впрочем, Бродский был профессором и преподавал студентам, поэтому время от времени он вынужден был делать и ответственные заявления. Известен его список из пяти писателей, на которых следовало бы ориентироваться человечеству. Это Пруст, Фолкнер, Платонов, Джойс и Кафка. Выше всех он ставил Платонова. При этом говорил: горе тому языку, на который можно перевести Платонова. Есть литературные имена, о которых он вообще никогда не высказывался. Это означает, что он либо относился к ним крайне негативно, либо они произвели на него очень сильное впечатление. Например, Окуджава. Или Маяковский. Мы с Львом Лосевым пришли к выводу, что именно ранний Маяковский оказал на него огромное влияние. Поскольку для советского поэта только Маяковский мог быть провозвестником мирового модернизма. Никакого Элиота для советского поэта не существовало. А ранний Маяковский и ранний Элиот очень похожи. Из классиков он восторженно относился к Овидию. Хотя у стихов Овидия очень монотонная ритмическая структура. С моей точки зрения Бродскому всегда ближе был Гораций. Но именно Овидий как-то сблизил нас. Бродский приехал в Нью-Йорк, когда вокруг него было сравнительно пусто: некому было читать его стихи на русском, да еще в рифму. Американцы в рифму не пишут и стихи на русском в большинстве своем не читают. Бродский оказался почти в творческом вакууме. Как-то мы говорили об этом, и я процитировал ему на ту же тему Овидия: "... миму мерную пляску плясать в темноте". Он всплеснул руками. Овидий?! Откуда это?! Это потрясающе, это же я, я! ________ Александр Генис Нью-Йорк Иосифа Бродского Литературный Клуб Марии Авериной