Он был таким крошечным, что мир вокруг казался ему великаном.
Он был таким крошечным, что мир вокруг казался ему великаном. Тротуарная плитка — отвесной скалой. Лужа — ледяным морем. А людские ноги, мелькающие туда-сюда, — бесконечным лесом, в котором он тщетно искал хоть одну пару, готовую замереть. Никто не знал, откуда он взялся. Может, его вынесли в коробке и оставили у чужих ворот. Может, мама ушла за едой и не вернулась. А может, он просто однажды проснулся в пустоте — и понял, что мир стал слишком большим и слишком громким. Только улица. И он. Первые дни он ещё звал. Тихо, надтреснуто, своим тоненьким голоском: — Мяу… мяу… Он ждал, что из-за угла вынырнет знакомая тёплая тень, лизнёт его в макушку, прижмёт к себе — и кошмар рассеется. Но никто не приходил. А потом наступала ночь. Ночь была хуже всего. Город менялся: грохотал, хлопал, лаял, скрипел. Из тёмных арок тянуло чужими запахами. Котёнок забивался под днище припаркованной машины или в щель у мусорных баков, сворачивался в дрожащий комок и пытался согреть сам себя. Поджимал лапки. Прятал нос в слипшуюся шерсть. И ждал рассвета. Иногда шёл дождь. Тогда спрятаться было почти негде. Вода заливалась за шиворот, лапы коченели, и каждый шаг отзывался болью. Но голод был страшнее холода. Он не понимал: почему мир так щедро пахнет едой — и при этом ему не достаётся ни крошки? Из форточек тянуло жареным мясом. Люди проносили мимо пакеты, от которых сводило живот. Кто-то жевал булку на ходу, кто-то выбрасывал недоеденное в урну. А он просто лежал, положив мордочку на лапки. Потому что сил играть уже не было. Но стоило показаться человеку — он вставал. И бежал. На своих маленьких, стёртых лапках. — Мяу! Человек шёл дальше. Котёнок ускорялся. — Мяу! Мяу! Он не умел сказать: «Пожалуйста, обернись». Не умел объяснить: «Мне холодно. Мне пусто. Мне очень страшно одному». Не умел пообещать: «Я буду тихим. Я буду ласковым. Я буду ждать тебя у двери». Он просто бежал следом. Иногда — до самого подъезда. Когда дверь открывалась, он пытался проскользнуть внутрь. Там пахло теплом и домом. Но его отталкивали. И дверь захлопывалась прямо перед его носом. Он ещё сидел под ней. Ждал. Вдруг откроется снова? Вдруг передумают? Вдруг скажут: «Куда же ты пойдёшь такой маленький? Заходи…» Но дверь молчала. И он снова шёл в темноту. Иногда случалось чудо. Совсем крошечное, человеческое. Какая-нибудь бабушка выносила горсть сухого корма. Кто-то бросал кусочек курицы. Иногда перепадала половинка сосиски. Он ел так жадно, словно боялся, что еда растает. А потом долго вылизывал асфальт — вдруг осталась хоть одна крошка. Однажды он нашёл магазин. Люди входили с пустыми руками, а выходили с шуршащими пакетами. От некоторых пахло так, что кружилась голова. И он понял по-своему, по-кошачьи: там — еда. У входа лежал кусок картона. Грязный, размокший по краям, но сухой сверху. Котёнок забрался на него и сел. Это стало его островом. Крошечным, хрупким, но своим. Он сидел и смотрел на двери. Они открывались. Выходил человек. Котёнок поднимался. Смотрел прямо в глаза. — Мяу… Человек проходил мимо. Двери снова открывались. Другой человек. Котёнок снова вставал. — Мяу… Мимо. Ещё один. Ещё. Ещё. Сотни ног. Сотни пакетов. Сотни лиц. А он сидел на своей картонке и безмолвно спрашивал каждого: «Может быть, ты? Может, именно ты заметишь? Может, в твоём пакете найдётся что-то и для меня?» Одна женщина остановилась. Котёнок замер. Она посмотрела на него, потом в пакет. Достала кусок колбасы. Отломила кусочек. — На, малыш. Он проглотил его мгновенно. А потом поднял глаза. Он не знал слова «спасибо». Он просто смотрел ей вслед. В тот вечер ему показалось, что мир всё-таки не совсем плохой. А через несколько дней к магазину пришла молодая пара. Они заметили его ещё на входе. Котёнок, как всегда, поднялся и тихо мяукнул. Они перег Показать полностью...