Шла зима 1908 года…
Шла зима 1908 года… — Ты валенки-то подшил, как мать с вечера велела? — густой, чуть хрипловатый голос отца вырвал десятилетнего Митю из сладкой утренней дремоты. — Подшил, батя. И сена сухого в них натолкал, не замерзну, — отозвался мальчик, торопливо слезая с горячей печи. — Смотри у меня. Тайга шуток не любит, а нынче мороз такой, что птица на лету коченеет. Собирайся проворнее, почта ждать не будет, да и люди по зимовьям весточек заждались. Утро выдалось студеным, звонким от мороза. В избе пахло свежеиспеченным хлебом, растопленной сосновой смолой и крепким чаем, заваренным на сушеных травах. Митя торопливо натягивал шерстяные носки, предвкушая свое первое настоящее мужское путешествие. Быть сыном таежного почтальона — это не просто гордость, это огромная ответственность, о которой отец, Степан, твердил постоянно. Степан был человеком немногословным, крепким, как старый кедр, и знал каждый распадок в округе. Во дворе их ждали верные лошади, Буран и Вьюга. Они нетерпеливо переступали с ноги на ногу, выдыхая облака пара. Сани были плотно уложены кожаными сумками с письмами, посылками и провизией. Отец заботливо укрыл сына тяжелой медвежьей полостью, сам сел на облучок, и лошади, легко взяв с места, вынесли сани за ворота почтовой станции. Дорога вилась среди огромных сугробов, словно тонкая нить. Лес стоял торжественный, неподвижный, одетый в тяжелые снеговые шубы. Ветви сосен склонялись под тяжестью зимнего наряда, образуя причудливые арки. Митя смотрел по сторонам, впитывая каждую деталь этой суровой красоты. Солнце поднималось медленно, окрашивая вершины деревьев в нежно-розовые тона, но внизу, у корней, по-прежнему царил синеватый полумрак. — Батя, а далеко ли до первого зимовья? — спросил Митя, кутаясь в теплый воротник. — К полудню будем, если погода не испортится, — ответил Степан, внимательно вглядываясь в горизонт. — Только чует мое сердце, небо хмурится неспроста. Видишь, как облака ложатся? К бурану это, сынок. Слова отца оказались пророческими. Едва они миновали половину пути, как ветер начал усиливаться. Сначала он только играл верхушками елей, сбрасывая с них снежную пыль, но вскоре превратился в настоящий шквал. Белая пелена затянула все вокруг. Снег слепил глаза, забивался в складки одежды, холод пробирался под тулуп. Лошади шли все медленнее, с трудом прокладывая путь в стремительно растущих сугробах. Митя прижался к отцу, чувствуя, как страх холодной змейкой заползает в грудь. Тайга в буран теряла свои привычные очертания, превращаясь в однообразное, воющее пространство. Степан не выпускал вожжи, ободряя лошадей спокойным, ровным голосом, но Митя видел, как напряжено лицо отца. — Держись, сынок, не робей, — сквозь вой ветра крикнул Степан. — Вьюга и Буран дорогу знают, выведут! Но ветер только усиливался. Сани бросало из стороны в сторону. В какой-то момент лошади просто остановились, тревожно всхрапывая и отказываясь идти дальше. Степан спрыгнул в снег, пытаясь успокоить животных, но они лишь пятились назад. — Что такое? Чего испугались? — бормотал отец, вглядываясь в белую круговерть. И тут Митя увидел их. Сквозь плотную завесу снега проступили серые тени. Они двигались бесшумно, плавно, словно плыли над сугробами. Волки. Огромная стая, не меньше дюжины. Они остановились в нескольких десятках шагов от саней. Впереди стоял вожак — крупный зверь с серебристой шерстью на загривке. — Батя, волки! — вскрикнул Митя, хватая отца за рукав. Степан мгновенно оказался в санях, нащупывая под сиденьем тяжелую дубинку. Ружье он принципиально не брал, считая, что в тайге человек должен полагаться на разум, а не на железо. — Тихо, Митя, сиди тихо, — прошептал отец, не сводя глаз со стаи. — Нельзя показывать страх. Но волки не нападали. Он Показать полностью...