– Вернётся мой Андрейка.
– Вернётся мой Андрейка. – Тёть Вер, некогда мне ща. Совсем некогда. Потом как-нибудь напишем. Соседку тетю Веру Лиза увидела с крыльца. Она стояла у дороги, спрятав уработанные руки под передник, надетый поверх теплой кофты, смотрела на их окна. Маленькая, сухонькая, в синем платке, повязанном назад ... Услышала Лизу, рукой махнула, кивнула, и мелко зашагала к своей избе. Тихая, молчаливая. Ее руки бережно держали письмо сына с адресом. Последнее... Тётке Вере пару месяцев назад пришло извещение – единственный сын пропал без вести. А она не верила. Ведь войне-то скоро конец. Уж последнее письмо Андрюшки из Германии было, из городка на речке Шпрее. Так и писал – "Течет тут такая речка, шпрехает". Тетке Вере письма читала Лиза. И отвечала она же. Сама Вера была безграмотной. Она приходила, тихонько садилась на край табуретки. Диктовала медленно: – Здравствуй милый мой Андрюша. Пишет тебе мама твоя Вера. Ты, небось, думаешь, как там дома? А дома хорошо. Вот костюм твой шерстяной вчера на улицу вешала... А когда получила Вера извещение, Лиза писала письма командованию: просила уточнить – не нашелся ли Андрей Никитин? Теперь Вера ходила к Лизе часто. Лиза писала, а тетка Вера носила письма на почту. – Погиб ведь ее Андрей, мам. Наверняка, погиб, – когда визиты эти участились, раздражалась Лиза. – Может и погиб, а может ... Ты только ей этого не говори. Ждёт ведь. И всю жизнь свою ждать будет. Хуже нет, когда вот так. Страшно и сказать: уж лучше похоронка. – Как у нас, да? На папу... – Так у половины села. Вместе горе понесем. Уж скорей бы конец войне этой проклятущей! Мать больше лежала, ноги ее отказывали. С трудом, по стеночке, на двор да обратно. А Лиза все мечтала маму вылечить. – Вот кончится война, и вылечим тебя, – она была уверена. Лизе шел семнадцатый год, но она давно уж считала себя взрослой. Война способствовала. Жили они под разорённым Сталинградом. Почти полгода война перекатывалась через них, жгла, рушила, убивала. А теперь она догорала в далёкой Германии. Уже три года Лиза работала. Во время бомбёжек уходили они от немцев, пытались эвакуироваться, но так и не ушли. У матери опухли ноги. И на Лизином иждивении, считай, теперь была и мать, и двое братишек. А как только их село освободили, вернулись они домой. Везли мать на телеге. Дом был цел. Разворован, но цел. Это ли не счастье? Вот только голод никак не кончался, а весенний день, известно – год кормит. Дел было невпроворот. Победу ждали каждый день. Сегодня – нет, значит – завтра будет. Вот-вот возьмут Берлин. И тогда ... Что будет тогда, не знал никто, но все ждали. Сейчас, с пробуждением весны, все занимались хозяйством, искали семена. Жило в воздухе что-то предвещающие большое счастье. Не суетился разве что дед Савелий Лепунов. Он сидел на скамье у соседнего двора, опершись на клюку. Был он совсем немощный, сдал после похоронок на двоих сыновей. Сноха его Зинаида, разводила руками: – Я провыла два дня, да и дальше ... , – она махнула рукой на сарай, на хозяйство, – А он ведь не слезинки не выронил. Похоронки прочитал, в комод убрал, и молчит всё, молчит. Чахнуть начал. Беда-а ... В этот день, вернее ночь, Лиза дежурила в правлении. Хоть Михаил Петрович, председатель, по весне никуда из правления не уходил, считай, жил тут. Всё равно назначили дежурство. – Ты не спи сегодня, Лизавета, – говорил председатель, растирая спину, – Говорят, в городе связь готовят для правительственного сообщения. Не будем спать ... Но как не спать? Лиза силилась, но всё же уснула на высоком дерматиновом диване под своей фуфайкой, а Петрович, похрапывая, – у печки на скамье, на мягкой перине, которую принесла ему жена. Болела у председателя спина. Ещё только рассвело. Самый крепкий сон прервал резкий звонок. Лиза подскочила, не сразу сообразив – что это трезвонит, а когда сообразила, схватила трубку. В трубке что-то поскрипело, а потом, как будто издали, донесся мужской голос: – Победа! Победа! Слышите ли?