— Открой. Открой сейчас же, слышишь?
— Открой. Открой сейчас же, слышишь? Я долблю кулаком в дверь. Уже минут сорок долблю. Ладонь горит, костяшки красные. За дверью — тишина. Ни всхлипа, ни шороха. Только я слышу, как у меня самой сердце стучит где-то в горле. — Ну пожалуйста. Ты меня пугаешь. Скажи хоть слово. Одно слово скажи — и я отстану. Ничего. Пришла она из школы — я на кухне была, щи варила. Пронеслась мимо, буркнула что-то, дверью хлоп. И всё. Я даже лица не разглядела толком. Мелькнула куртка, рюкзак, хвост её этот русый — и щёлкнул замок. Я сначала не придала значения. Ну подросток, ну настроение. У неё это бывает — придёт, закроется, послушает свою музыку в наушниках, потом отойдёт. Через часок сама выползет, попросит чаю. Часок прошёл. Два. Стемнело. Я постучала — тебе разогреть? Молчание. Постучала снова — ты уроки делаешь? Тишина. И вот тут у меня внутри и ёкнуло. — Дочь. Отзовись. Мне не надо, чтоб ты выходила, ты просто ответь. Ты живая? Молчит. Я приложила ухо к двери. Ничего не слышно. Ни музыки, ни шагов, ни телефона. Мёртвая тишина. И у меня в голове понеслось. Читала же в новостях — эти чаты, эти группы, где детей уговаривают, где им внушают чёрт-те что. Читала про таблетки, про подоконники. Про то, как одна мать вот так же стучала-стучала, а потом дверь взломали. Ноги затряслись. — Слышишь меня? Я сейчас вызову соседа, он дверь снимет! Тишина. Я побежала на кухню за ножом — расковырять замок, у нас там простой, я знаю. Схватила отвёртку из ящика. Руки дрожат, отвёртка выпадает. Возвращаюсь, тычу в скважину, а она не идёт, я не туда попадаю. И реву уже сама, размазываю по лицу. Мужу набираю — он в командировке, за тысячу километров, толку от него никакого, но я всё равно набираю, а он не берёт, у них там разница по времени. — Открой, я тебя умоляю. Умоляю. Ну что там у тебя случилось, что бы ни было — мы разберёмся, слышишь меня? Что угодно! Ты только открой! Я уже плечом в дверь ударила. Один раз. Другой. Дверь дешёвая, межкомнатная, я её высажу сейчас. Замахнулась третий раз — и вдруг щёлкнул замок. Дверь открылась. Стоит. Волосы липнут ко лбу, вся мокрая от слёз, глаза заплывшие, красные, нос распух. В футболке своей растянутой, в носках разных. Смотрит на меня, губы трясутся. И бросилась мне на шею. Прямо в проёме. Уткнулась и завыла в голос. — Мама. Мамочка. Меня Максим бросил. И всё. У меня подкосились ноги. Мы обе съехали по стене на пол в коридоре. Я сижу, она у меня на коленях полулежит, здоровая девка уже, руки-ноги длинные, а свернулась как в детстве калачиком. И весь этот мой ужас, вся эта чернота, которая полчаса меня душила — она вдруг вся куда-то выдохнулась. Осталась просто мокрая от слёз голова у меня на плече. Максим её бросил. Господи, Максим. Какой-то Максим её бросил. Я её глажу по волосам. И меня трясёт, но уже от другого. От того, что она вот тут. Живая. Тёплая. И плачет из-за какого-то мальчика. — Он с Настькой теперь. С Настькой, представляешь. Она же страшная, мам. У неё зубы кривые. — Кривые, да. — И вообще она… она ему смс писала, а я видела, а он говорит — это ничего не значит. А сегодня подошёл и говорит — давай останемся друзьями. Друзьями, мам! Я не хочу друзьями! — Не хочешь, конечно. — Я его так любила. Ты не представляешь как. — Представляю, солнышко. Ещё как представляю. Она подняла на меня голову. Ресницы слиплись, на носу капелька. — Тебя тоже бросали?— Меня тоже.— Кто?— Ой, много кто. Первый был Андрюша из параллельного класса. Я ему записки писала, а он их своим друзьям показывал, они ржали. Я неделю ревела. Мать моя думала, я заболела.Она хмыкнула сквозь слёзы.— А ещё был один. Серёжа. Я думала — всё, судьба, замуж, дети. А он на дискотеке подошёл и сказал — знаешь, ты хорошая, но давай без обид. И ушёл к Ленке. У Ленки была челюсть вперёд.