Жара стояла невыносимая. Дарья сидела за столом, разрезала абрикосы.
Жара стояла невыносимая. Дарья сидела за столом, разрезала абрикосы. И вдруг услышала звук. Тонкий, жалобный писк у порога. Открыла дверь — у куста сирени лежал свёрток. Небольшой, неуклюже закутанный в ткань. Из-под ткани показалась крошечная ручка. Мальчик был новорождённым — может, несколько часов от роду. Дарья внесла его в дом, положила на кровать, обернула полотенцем. Кормила с ложечки сладкой водой до утра. Утром пошла к фельдшерице. Та осмотрела, покачала головой. — Крепкий. Выживет. Куда его теперь? — Ко мне, — сказала Дарья. Ей было сорок семь. Детей никогда не было — не сложилось. Муж умер рано, она жила одна на краю деревни, держала огород, сушила фрукты, держала кур. Деревня гудела. Кто подкинул? Чей ребёнок? Смотрели на молодых женщин — кто пополнел за зиму, кто куда-то уезжал и вернулся. Говорили разное. Но никто не признался. Дарья назвала мальчика Алёшей. Оформила опеку. Растила сама. Алёша вырос крепким, спокойным, похожим на Дарью — не лицом, а характером. Той же основательностью, той же привычкой делать дела не торопясь, но до конца. В восемнадцать уехал учиться в город. Возвращался каждое лето. Дарья к тому времени уже плохо ходила — ноги болели, спина не слушалась. Она умерла, когда ему было тридцать два. Тихо, во сне, в августе — в ту же жару, в которой когда-то нашла его у порога. Алёша приехал хоронить. Стоял у гроба и не плакал — просто держался прямо, как она его учила держаться. На похоронах собралась вся деревня. Дарью любили — не шумно, по-деревенски, но крепко. У могилы взяла слово Нина Захаровна — старуха, самая старая в деревне, девяносто лет, помнившая всех и всё. — Дарья была особенным человеком, — начала она. — Особенным потому, что взяла то, от чего другие отказались. И не попрекнула ни разу. Она помолчала. — Я знаю, чей это был ребёнок, — сказала она. — Знала всегда. Дарья тоже знала. Мы договорились молчать. Теперь её нет, и молчать больше незачем. В толпе стало совсем тихо.