У нас во дворе живёт дурочка. Наташа–дурочка. И все её знают. И относятся к ней соответ...
У нас во дворе живёт дурочка. Наташа–дурочка. И все её знают. И относятся к ней соответственно: презирают, но дорожат ею, потому что рядом с нею так приятно чувствовать себя полноценным человеком. А иногда даже и – хорошим. Это если мальчишки начнут приставать к ней и дразнить. А ты возьмёшь, да и прикрикнешь на них. И сразу почувствуешь, что сделал доброе дело. И даже будто бы выше ростом стал. И стройнее. И такой вот, слегка счастливый, пойдёшь себе дальше. А мальчишки ведь только сделали вид, что испугались тебя и отстали. Когда ты скрываешься за углом, они с ещё большим азартом начнут к ней приставать: строят ей рожи и, если повзрослее, то ругаются на неё тяжёлыми, как утюги, грязными словами. Она почти сразу начинает плакать. Плачет тихо и вытирает слёзы рукой, размазывая их по скулам и щекам, низко при этом опустив голову. А сама идёт дальше. И если уж совсем невмоготу станут их оскорбления или даже кинут в неё камнем или палкой, от которых она и не уворачивается, она только скажет: – Зачем вы меня мучите? Отпустите, пожалуйста, деточки, ведь вы же хорошие. Мне мама говорила, что все детки ангелы. А ангелы не могут бить человека… Отпустите, меня мама дома ждёт. Мама её действительно ждала. Действительно, – дома. Она уже года три как совсем не ходила и всё лежала в углу своей комнаты на первом этаже и через окно смотрела на ствол клёна, росшего прямо напротив. И всё ей казалось, что живёт она у подножия этого дерева. Только благодаря Наташке и жила, потому что пенсия у неё маленькая, а Наташка, помимо своей пенсии по инвалидности, ещё и зарабатывала: рано–рано утром вставала и во всех окрестных домах чистила мусоропроводы, за что в местном ЖЭКе ей платили какую–то зарплату. Ходила всегда Наташка с закутанной в платок головой. И платок был всегда тёмным. Только, в зависимости от времени года, он был то тёплым, то не очень, то – совсем не. Она часто бывала в церкви. И когда однажды, в какой–то из храмовых праздников, мы там с нею повстречались, дождалась меня у храма и заговорила первая: – Здравствуйте. А я знаю вас. Вы в нашем доме живёте, в первом подъезде. Я вас часто вижу, как вы на работу ходите. Странная была такая непосредственность в уже совершенно взрослом человеке. На вид ей было уже за тридцать. Но вот глаза, большие и распахнутые, были так чисты, что можно даже было их назвать почти красивыми. Имеющий такие глаза, плохого совершить не может. А потому я ответил и продолжил разговор с нею. И по дороге к нашему общему дому она мне про себя всё–всё рассказала. О том, что папа её толкнул, она упала и головой о стол ударилась. После этого болела, а потом всё никак не могла в школе алфавит выучить. За это её в специальную школу и перевели. А она всё равно потом сама его выучила, потому что книжки любила и читать их хотела. А после того, как папа ушёл от них, мама у неё болеет, что её у Наташи хотели забрать и поместить в дом инвалидов, но Наташа не отдала, потому что голова у неё болит, только когда она долго читает или шьёт. Что шьёт? А для храма покровы всякие и ризы расшивать помогает. А читает что? – Я про путешествия люблю очень, всякие, – продолжала она. – У меня и свои такие книги есть. Какая самая любимая? А так не бывает, чтобы одна книга – самая любимая. Ведь человек же каждую минуту жизни своей разный: утром – один, а к вечеру, когда устанет и по дому соскучится, то совсем другой. Потому утром ему одна книга роднее, после обеда, когда хочется прилечь где–нибудь в тишине , – другая. К вечеру третья. Вот Арсеньев, например, утренний писатель. Миклухо–Маклай вечерний. А Васко да Гама – ночной, на кошмар похожий. Почему «на кошмар»? Да как же! Он ведь людей не любит, а просто хочет у них истину вырвать. Любой ценой. Пусть даже цена эта жизнью человеческой обернётся. А так только в страшных снах бывает. Наяву быть такого не может… Когда она узнала, что я много езжу по миру и повидал уже немало стран, она восторженно сложила руки, прижав их к груди, и только выдохнула, а глаза при этом стали ещё краше: