и принимала все испытания смиренно. Именно этому их учили в общине, предупреждали: "на ...
и принимала все испытания смиренно. Именно этому их учили в общине, предупреждали: "на пути к свету верующий не раз споткнется и усомнится в вере, но Создатель всё видит и не оставит своих детей". Оля перестала ходить к Ершовым, занималась домом и детьми – это было гораздо тяжелее, чем читать молитвы в доме пастыря и принимать новых членов общины. Там все друг другу помогают, абсолютно во всём, ты никогда не чувствуешь себя одиноким, обессиленным, не нужным, но она обещала, поэтому терпела. Митя полностью переехал в зал, спал на диване, осенью и весной на полу в детской спать прохладно. На работу вышел, ездил бесцельно, его уже не беспокоило, что зарплату задержат, всё равно рано или поздно выплатят. Болтаться в посёлке, чтобы его видели, смеялись над ним? Он не мог. Как отделаться от гнетущего ощущения, что в посёлке все знают! Бывшему своему приятелю и помощнику Юрику Митя хотел рёбра пересчитать, но встретив его однажды на улице, посмотрел и посочувствовал ему. Жалкий, худой, молчаливый, он больше не балаболил обо всём на свете, а благодарил Создателя, за то, что он даёт ему испытания и силы достойно всё переносить. В его доме поселилась большая и дружная семья из города. Юра врал всем — это дальние родственники его сбежавшей жены. О нём помнят, его не забыли, – хвалился он соседям-односельчанам, потому что уверовал! Не было ему места в собственном доме, по выходным ещё больше "родственников" наезжало из города. Уходил Юра на конец улицы, там его принимали, кормили, заботились о нём, и работа ему всегда находилась. Уже не штакетник стоял у дома Ершовых, а забор из белого кирпича поднимался всё выше и выше, но калитка по-прежнему открыта для всех. Во дворе ещё одна постройка появилась, тоже благодаря Юрию и другим верующим. Люди сами несли деньги на стройматериалы, приходили строить, а потом вместе молились. Муж Насти уже практически не уезжал из посёлка, здесь образовывалось своё маленькое братство и здесь надо было нести слово Земного человечества. А весной ждали самого пастыря. Ранней весной Оля родила девочку, очень слабенькую, раньше срока. И начались бесконечные мытарства по больницам. Три месяца их переправляли из одной больницы в другую: из детской в кардиологию, из района в область, потом опять к себе в детскую. Все домашние дела громадной каменной глыбой полностью свалились на хрупкие детские плечики Наташи. Спасибо большое тёте Вале, которая забирала к себе Таню, пока старшая была в школе, а Стасика взяли в детский сад. Папа забирал младших вечером, приезжал чуть пораньше и забирал ребят. Тётя Настя приходила со своими детьми несколько раз, но папа запретил их пускать даже во двор. Ходил к ним ругаться, стекла в окнах бил. - Пап, а когда маму домой отпустят? – спрашивала Наташа, в глазах безнадёга, усталость взрослого человека. В дневнике давно уже отметки ниже среднего. - Не могу сказать, Наташа, - гладил он дочку по голове. Митя очень боялся возвращения супруги, к Ершовым не иссякали тропы паломников. Оля не устоит… вернётся к ним. Коля помогал сестре, картошку чистил, бельё вешал на улице, он хотел быть как папа большим и сильным. А ещё больше он хотел спрятаться дома. Слухи по посёлку быстро ползли. Их и ещё несколько ребят в открытую дразнили, обзывали – адвентистами, баптистами, хлыстами и прочими непонятными для детей словами, а ведь многие, кто их оскорблял, дёргал за одежду, плевался в них были из неблагополучных семей, одевались и учились гораздо хуже тех, кого обижали. Но за ними толпа, а за детьми из многодетных верующих семей только вера и тупое смирение их родителей. Мама вернулась домой другая. Строгая, желчная, всем недовольная и снова услышали соседи как Оля орёт на детей. Больше всех доставалось Наташе, хотя и Кольке перепадало, но ему за дело, а вот, со старшей дочки Оля спрашивала, как со взрослой и пощады девчонке не было. Только когда папа возвращался с работы, в доме наступала хоть какая-то тишина. Но он всё чаще задерживался и последней электричкой возвращался домой. Когда приходил домашни