B одной из комнaт огромной кoммуналки жили две грымзы. Они были родными сёстрами, и есл...
B одной из комнaт огромной кoммуналки жили две грымзы. Они были родными сёстрами, и если бы не существенная разница в возрасте, то можно было даже подумать, что они близнецы. Обе худые, сухощавые, с тонкими, всегда поджатыми губами, с дульками на головах. Носили одинаковые серые, невзрачные костюмы. Их ненавидела, побаивалась и презирала вся коммуналка. Молодые люди ненавидели за то, что они обе всегда делали замечания, и были вечно недовольны. За громкую музыку, за вечеринки, за поздний приход. Дети побаивались из-за того, что пожилые дамы каждый раз жаловались родителям за малейшую провинность, типа невыключенного света в туалете или брошенных фантиков в парадном. Милая и добродушная Никитична презирала за все. За высшее образование, которого у неё не было, а у сестёр было, за отсутствие семей и детей, за отвратительную манеру делать всем замечания. Ну вот она к примеру: ни во что не вмешивалась, ни к кому с жалобами не приставала, на проказы детей и поздние приходы Витька и Сергея просто не реагировала. А этим двум ну до всего было дело. Грымзы, они и есть грымзы. Дети любили Никитичну. Никогда она не ябедничала родителям, хоть что делай, хоть в ее присутствии, а она улыбнётся хитро, подмигнёт, и молчок. А детей в коммуналке было много, шум и гомон стоял постоянно. Частенько Алевтина Петровна, одна из грымз, та, которая постарше, выходила и, поджав губы, отчитывала ребят: -Ну нельзя же так громко орать! Может кто-то отдыхает сейчас? Дядя Петя со смены, кстати, пришёл, а может кто-то книгу пишет. Валентина Петровна, например! – И грымза указывала на дверь, за которой другая грымза, ее сестра, действительно писала книгу. Вся коммуналка подсмеивалась над ней. А Никитична, конечно, впереди всех. -Валь, ну когда уж ты ее допишешь-то? Устала ждать я! Почитать больно хочется, – спрашивала старушка и заливалась смехом. Ее подхватывали все, кто слышал. Валя поджимала и без того тонкие губы и ничего не отвечала, а, зайдя в комнату, горько рыдала на плече у сестры: -Аль, ну зачем ты им про книжку. Они и так смеются над нами. -Ну и пусть смеются, – утешала ее сестра. – Они ж не со зла. Соседи это наши. Почти родственники. Не обижайся. И не плачь! А в 1941 грянула война, а в сентябре блокада. Голодно стало не сразу, и поначалу тепло было. Коммуналка потихоньку привыкала к новым условиям. К карточкам, к полуопустевшим комнатам, к похоронкам, к завыванию сирены, к отсутствию запахов из кухни, к бледным измождённым лицам друг друга и к тишине. Молодёжь больше не пела под гитару, а дети не играли в прятки. Было тихо и спокойно. И эта тишина рвала душу сильнее, чем довоенный шум. Алевтина с Валей стали ещё худее, но по-прежнему надевали свои серые костюмы, которые висели на них, словно в шифоньере на плечиках, и продолжали следить за порядком. Только теперь уж за другим. Никитична выходила только по необходимости. А однажды и вовсе пропала. Ушла и не вернулась. Алевтина с Валей ходили, искали ее несколько дней подряд. Но тщетно. Пропала старуха, словно и не было. А весной сорок второго в коммуналке первая смерть приключилась. Умерла мама Толика, а у него больше никого не было. Остался малец совсем один. Всем мальчишку было жалко, но что поделать. Война. Как-то все снова пошло своим чередом, и про Толю забыли. А грымзы не забыли, взяли его под свою опеку. Подкармливали, смотрели за мальчишкой. Ведь ему только одиннадцать в октябре исполнилось. Потом не стало мамы у Васи с Женей. Отец на фронте, тоже давно вестей не было. И над ним чопорные Валя и Алевтина взяли шефство. Да и не только над ними. А вообще над всеми детьми коммуналки, а было их много. Сестры по очереди варили один раз в день суп, колдовали над ним долго, мешали, что-то подсыпали. Неизвестно, из чего они его готовили, ведь совсем продуктов не стало, но суп был вкуснейший. Всех детей кормили этим супом. Каждый день, в одно и то же время. И название ему придумали: «разгильдяй». -Баб Аль, а почему «разгильдяй»? Ты так Витька