Боря проснулся в ужасном, разбитом состоянии. Ломило тело, болела голова, а перед глаза...
Боря проснулся в ужасном, разбитом состоянии. Ломило тело, болела голова, а перед глазами мелькали радужные пятна. Он опустил ноги в тапки и прошаркал по комнате на кухню, где вовсю уже хлопотала Серафима. Готовила завтрак, успевая при этом пить кофе. На тарелке высилась стопка горячих блинов, в маленькой вазочке – брусника с сахаром. В кастрюльке томилась пшёная каша. - Быстренько садись завтракать, пока горячее, - сказала Серафима. Боря брякнулся на стул, и наблюдал за женой, как она накладывала в глубокую пиалку кашу, как бросала туда кубик сливочного масла, как нарезала свежий батон. Боря поковырялся ложкой в каше. Ни аппетита, ни настроения. Сима присела рядом, чтобы почистить от скорлупы верхушку яйца, сваренного всмятку – муж не умел снимать скорлупу. - Ты не поможешь мне сегодня с рассадой? – спросила она между прочим. Грёбанная рассада! Да что ж такое! Это значит, что сегодня, в свой законный выходной, вместо то, чтобы отдохнуть по-человечески, Боря должен тащиться в гараж, заводить машину, полдня загружать бесконечные ящички и горшочки в салон автомобиля, ползти по пробкам из города, чтобы добраться до гребанной дачи, где разгружать все это барахло! А потом сидеть и ждать, пока Сима, чертова дура, будет носиться по саду-огороду, подготавливать землю, копать, сажать, напрочь забыв про голодного мужа! - Почему яйцо не всмятку, а вкрутую? – Борины желваки ходили ходуном, - сколько раз просил, умолял: яйцо – всмятку, кофе – без молока, кружку – большую, а тарелку – маленькую! Дура ты тупая! Дура! - Ты чего взъелся-то с утра? – приподняла брови Сима. Лучше бы она этого не делала. - Рот закрой! Закрой свой рот! – Боря смахнул со стола посуду, - задолбала своей дачей, задолбала просто, за-дол-ба-ла! Слышишь! Из глаз Серафимы брызнули слезы. Ей было очень обидно. На ровном месте скандал. Зачем цирк с конями устраивать? Сказал бы просто – не хочу ехать. И все! Она открыла балконную дверь и вышла на лоджию – покурить, поплакать и успокоиться. Успокоиться не получалось. Они ведь муж и жена. Должны быть всегда вместе. Эту выстраданную дачу Сима обустраивала, как любимое гнездышко. Чтобы радовала глаз, чтобы маленьким раем была! А он? Не вытащишь! Его, видите ли, тошнит от грядок, цветов, теплиц! Ему, видите ли, надоела бесконечная стройка и бессмысленные траты! Он, видите ли, лучше с мужиками в гараже покалякает, чем с полоумными дачными соседками! Это что получается: он будет бухать в гараже, а она на электричке добираться, или на такси за бешеные деньги? - А я сказала, поедешь! – выскочила Сима в кухню, - у всех мужья, как мужья, и только у меня – лентяй. Боря взорвался, как бочка с тротилом. - Я – лентяй? Да ты что мелешь, дура? Да ты хоть копейку свою потратила? Я корячусь на работе сутками, а ты даже деньги не считаешь! Дай, дай, дай! Гадина! – заорал муж. - Сам такой! – закричала Сима. Послышался звон посуды, звуки борьбы, крики, ругань, плач. Типичный семейный скандал. Причина – пустяковая. Но размах – космический. В самых растрёпанных чувствах Серафима заказала такси, отдала шесть тысяч, и бродила по участку, как сомнамбула. Руки ни на что не налегали, рассада увядала в своих горшочках, грядки оставались не вскопанные, а обида – душила. В воскресенье Сима добралась до города на электричке, старательно обходя мужа, лежавшего на диване перед телевизором, в глубоком молчании легла спать отдельно от него и проснулась с больной головой. С утра, добравшись до работы с тремя пересадками (Боря не соизволил ее подвезти), в отвратительном настроении, Сима в первую очередь сорвалась на ни в чем не виновной Галине Семеновне, коллеге, из-за пустяковой ошибки в отчете. Тьфу, ошибочка была, помарка, но крик стоял на весь офис. Галина, немолодая уже женщина, пыталась извиняться и оправдываться, но Серафиму было не остановить. Она написала докладную начальнику. Начальник вызвал коллегу Симы на ковер и лишил премии, сообщив, что в следующем месяце отправляет несчастную на пенсию, где ей самое место, если она до сих пор не нау