Отсюда и начался тот разговор...
Отсюда и начался тот разговор... — Если утром ты снова выйдешь из этой квартиры без него, — сказала Лариса, — я позвоню в органы опеки. И объясню им всё. Как есть. Слово в слово. Тишина. Вилка Глеба опустилась на тарелку — тихо, как будто сдалась. — Ты… серьёзно? — Абсолютно. Я не буду доброй, если доброта означает, что мой внук растёт с бабушкой, пока его родители «ищут себя». Найдите себя с ним. Не вместо него... ...Аня пошла к Тимке медленно, как идут туда, откуда не хочется возвращаться. За стенкой послышался её голос — сначала неуверенный, ломкий, потом всё мягче. Она разговаривала с сыном. Впервые за три месяца — не между делом, не в отсутствие Ларисы. Просто разговаривала со своим ребёнком. Вечером они перетащили кроватку в свою комнату. А Лариса легла в свою постель и проспала до утра — впервые за три месяца ни разу не открыв глаз. Она проснулась и услышала, как Аня за стенкой качала сына и напевала — выдуманную колыбельную, просто набор слов. Лариса лежала и и плакала. Не от жалости или гордости. Оттого, что полгода она жила с ощущением: я одна против двух детей, которые не хотят взрослеть. А теперь за стенкой пела её дочь, и от этого было страшно и хорошо сразу. ...Школа вернулась в её жизнь. Тетради, уроки, вечерняя усталость — лучшая из всех, что она знала. Аня разговаривала с сыном как с человеком, а не как с проектом. Глеб научился купать его, не боясь, и гулять по вечерам сам, с коляской, без напоминаний. Лариса осталась рядом. Давала советы, которые у неё спрашивали, готовила обед в свободное время, по-прежнему вязала. Иногда, в ночи, когда Тимка плакал, она всё ещё поднимается к нему — полусонная, по привычке. И тогда в дверях вырастала Аня: — Мам, иди спать. Я сама. И Лариса шла спать. Наверное, это и есть взросление: не когда тебе сказали, а когда ты сам встал ночью, потому что больше некому.