Ночь. Лариса ходила по комнате с тёплым, живый комком на груди и вела с собой короткий ...
Ночь. Лариса ходила по комнате с тёплым, живый комком на груди и вела с собой короткий разговор. Вот сейчас ты можешь положить его и лечь, и он будет орать в пустой комнате. Или можешь качать. Всё. Других вариантов у пятидесятидвухлетней женщины, у которой должен был быть свой вечер, не предусмотрено. Утром молодые пришли с чемоданами. Лариса открыла дверь с Тимкой на руках и первую секунду лишилась дара речи... — Мы с Глебом подсчитали, — Аня уже разматывала шарф в прихожей, — что аренду не тянем. Снимать — выброшенные деньги. Будем жить здесь. Ты же не против? — Заходите, — сказала она. Вечером Глеб занёс в её комнату кроватку. В ту самую комнату, где Лариса спала одна и где впервые за много лет высыпалась. — У Ани комната меньше, — сказал он тоном человека, сообщающего прогноз погоды. — Тут Тимке удобнее. Она не успела ни согласиться, ни отказаться. К концу недели ребёнок спал у неё, ел у неё, просыпался у неё. Аня спала до одиннадцати, Глеб пропадал на работе. А Лариса стояла в два часа ночи у окна и думала: когда именно я перестала быть бабушкой, а стала матерью своему внуку? В какой момент? Через две недели она попробовала поговорить с дочерью. — Ань. Ему нужна мама. Я ее не заменю, пойми ты. — Ты же сама хотела, — Аня не подняла головы от телефона. — Ты говорила, что счастлива рядом с ним. — Хотела, счастлива. Но я не подписывалась на материнство в свои пятьдесят два. Я свое уже отработала. Один раз, полностью, без пересдач. — Мне проект сдавать, мам Глебу надо зарабатывать. А ты свободна все равно. Свободна. Лариса запомнила и это слово. Свободна — как будто у неё сорвался отпуск, а не сон на девяносто ночей подряд. И тогда ей предложили работу. Учитель русского — её специальность, её двадцать лет, её гордость и её психотерапия в одном флаконе. Ставка хорошая. Тимке три месяца. Пора.