33 несчастья - 22 — Ходила «в девках» и горя не знала! Нет же, приспичило на седьмом ... — 1 июля 2026 г. в 07:51:16.329
33 несчастья - 22 — Ходила «в девках» и горя не знала! Нет же, приспичило на седьмом десятке выскочить за Макара этого. Ну чего не жилось-то спокойно? Баба Шура тяжело вздохнула, поправляя на голове пестрый платок. Мы сидели на её веранде, увитой диким виноградом. Шура жаловалась на жизнь свою нелёгкую, открывая подробности, о которых в деревне старались вслух не вспоминать. Непросто сложилась судьба у неё до встречи с дедом Макаром. В молодости Шура была первой красавицей — коса с руку толщиной, глаза озорные. Вышла она замуж за Федота, статного бригадира. Жили — любо-дорого посмотреть. Она – в конторе счетоводом, он мужиками в поле командует. Дом им казенный выделили, зарплаты хорошие. Всё было у молодых, да самого важного, что семью как цементом скрепляет, Бог не давал. Дитя всё никак не народилось. — Первые два года молчали все, — вспоминала Шура, глядя куда-то поверх беседки. — А потом Федотова родня, будь она неладна, шептаться начала. Свекровь, чтоб её, по всей деревне разнесла: «Шурка-то наша пустоцвет! Видать, порченая какая или больная». Это сейчас бы мы по больницам поехали, анализы в баночках сдавать, а тогда-то что? Раз старики припечатали — «пустая», значит, так и есть. Родственнички Федота как с цепи сорвались. Наговаривали, советы вредные давали: мол, бросай её, Федот, зачем тебе баба, которая наследника не родит? Федот сначала не слушал. Любил он Шуру, долго не поддавался. Но, как известно, вода и камень точит. Начали они всё чаще ссориться, а в доме поселились вечные злоба и обида. — Ну если важно для тебя это, — не выдержала Шура в один вечер, когда Федот опять пришел хмурый после разговора с матерью, — найди себе любовницу молодую, и пусть она тебе родит! Я слова против не скажу, только не мучай ты меня этим молчанием! Сгоряча сказала, от обиды жгучей. Не думала, что муж всерьёз воспримет. Да вот только через полгода вся деревня загудела, как растревоженный улей: повадился Федот ходить к Машке Распопенко. Машка та была бабой бедовой, разведёнка с дальней улицы, падкая на чужих мужиков. Федота она приняла с распростертыми объятиями, а вскоре и — о чудо! — понесла от него. Рыдала Шура по ночам в подушку, чтоб никто не слышал. Любила она своего Федота, и хоть готова была смириться с ребенком на стороне, лишь бы муж рядом остался, да у Машки планы были другие. Та Федота быстро в оборот взяла, и ушел он из дома, оставив Шуру одну. — Там с этой Машкой потом такая история вышла — вся деревня до сих пор хохочет, — Шура горько усмехнулась. — Родился у них пацан, подрос немного, и видит Федот: малец-то на него ни капли не похож! И на Машку не похож. А потом вскрылось, что к Машке в то же время сосед её, Андрейка женатый, похаживал. И сынишка Машкин на того Андрейку — как две капли воды! Ох и влетело тогда Андрейке от жены, сковородкой по всей улице гоняла. Они тогда за две недели добро своё в узлы собрали и в другое село уехали от позора подальше. А Федот остался. Жил с Машкой, воспитывал чужого ребенка, а за спиной вся деревня сплетни распускала. Родственнички его опять зашипели — теперь уже на Машку. Не выдержал Федот, ушел и от неё. Нашел себе совсем молоденькую девчонку, лет на десять младше. Пять лет они вместе прожили, а детей — опять ноль. Молодуху ту, как и Шурку когда-то, в бесплодные записали. Правда, она через год после развода с Федотом снова замуж выскочила и почти сразу понесла от нового мужа. И вот тогда только до людей дошло: пустые-то не жёны были, а сам Федот! — Вот тогда мне и призадуматься бы, — Шура вздохнула. — Но я тогда на мужиков смотреть не могла. Работала, жила одна. Не хотела я больше этих унижений, этих взглядов косых от родни поганой. Так больно мне было, что годы-то ушли, и детородный возраст вместе с ними. Всё у Шуры сложилось вроде бы ладно. Дом, огород образцовый, пенсия хорошая, сбережения на карточке. Да вот только одна-одинёшенька. Раньше племянники на лето заезжали, а как повырастали — забыли тётку, всё им некогда. — Сидишь одна в четырех стенах, вроде всё есть, а счастья — ни