всё Твоя...
всё Твоя... – До Бога высоко, до царя далеко, – ответил ей на это стоявший рядом с Ариной старик. Как раз в эту минуту ропот стих. и Салтыкова услышала его слова. – Я здесь царь и Бог! Хочу казню, хочу милую! Взять. Панкратия! Гайдуки двинулись в толпу. Люди шарахнулись в стороны, но бежать было некуда. Арина тоже попятилась, но чья-то рука схватила её за плечо. Она вскинула голову и увидела перед собой молодого парня с круглым лицом и по-девичьи красивыми глазами. – Ты, – сказал он и потянул её к себе. Арина вцепилась в чью-то руку, пытаясь удержаться, но парень был сильнее. Он уже потащил её из толпы, как вдруг его окликнул тот, кто был старше: – Яков, чтоб тебя, старуху лови! Отпустив Арину, Яков метнулся в сторону и налетел на мать сбежавшего Ерёмы. Пожилую женщину вместе с Панкратием вывели на лобное место и там живо растянули на принесённых козлах, ещё с двумя мужиками и бабами. Раздался свист плетей... Арина выдохнула: она не могла это остановить, не могла никого спасти. И ей оставалось только одно: стоять и ждать, когда всё закончится. А ещё молиться, чтобы это случилось как можно скорее. *** Данила с двумя псарями возвращался в имение к вечеру. Погоня за Саввой и Ерёмой не дала ничего. Они прочесали лес, обшарили все знакомые тропы, спускались к реке, заглянули даже на дальние выселки, но беглецы будто сквозь землю провалились. Собаки взяли след рядом с лесом, но потом потеряли его у болота, и дальше идти было некуда. Данила злился. Барыня ждала, что он приведет к ней беглецов, а он снова возвращался ни с чем. Въезжать в имение с пустыми руками не хотелось. Он решил завернуть в кабак, который стоял на развилке дорог, вёрстах в пяти от усадьбы. В этот час там народу было много, и Данила сначала каждого осмотрел внимательным взглядом и только после этого хмуро бросил целовальнику: – Что там у тебя есть горло промочить? Вишь, с дороги мы. И в брюхе урчит... – Это мы мигом... Целовальник сделал знак рукой, и расстаравшийся служка мигом уставил стол перед Данилой и его псарями простыми, но сытными и горячими кушаньями. – Что нового слыхать? – спросил целовальника Данила. – Что нового тут будет? – ответил тот. – Все сидят по углам, друг на друга оглядываются. В Петербурге-то неспокойно. Данила отставил кружку. – Что в Петербурге? Целовальник наклонился к нему и понизил голос. – Переворот-с, али не слыхивали? Государь Пётр Фёдорович отрёкся от престола. Государыня Екатерина Алексеевна на царство взошла. Полки присягнули ей. Вчерась гонец к Разумовским проезжал, сказывал. Скоро и до нас дойдёт. Данила прищурился. Его помощники переглянулись, но молчали, боясь сказать слово. – Ты это точно знаешь? – спросил Данила, глядя на целовальника в упор. – Точно-с, – кивнул тот. – Пётр Фёдорович отрёкся от престола по доброй воле, а государыня Екатерина Алексеевна теперь самодержица всероссийская. Гвардия вся за неё. И Сенат присягнул. Так что теперь она - наша государыня. Данила откинулся на лавку. В голове было пусто и гулко. Он не был ни за Петра, ни за Екатерину. Он вообще не думал о таких вещах. Для него всегда было важно одно: служить барыне и не получить плетей. А тут - переворот в самом Петербурге. Государь свергнут. Что теперь будет? Данила потёр лицо руками. Мысли путались. Он хотел выпить ещё, но не стал. Нужно было возвращаться в имение и докладывать обо всём барыне. Он поднялся, бросил на стол мелкую монету и направился к выходу. Псари поспешили за ним.