р Григорьевич отложил бумаги. Его лицо потемнело.
р Григорьевич отложил бумаги. Его лицо потемнело. – Зови сюда, – сказал он. Ермолай вышел и вернулся с князем. Пётр Григорьевич поднялся гостю навстречу, оглядывая его с головы до ног. Князь был молод, но держался с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших к вниманию и уважению. Одет он был просто, но добротно, никаких излишеств, никакой мишуры: тёмный кафтан простого кроя, белоснежная рубашка, сапоги. Только перстень на правой руке поблёскивал в свете свечей. Да на груди, под расстёгнутой рубашкой, угадывалась цепочка, на которой держался крест. – Князь Владимир Алексеевич Дашков, – представился гость, склоняя голову. – Честь имею. – Граф Пётр Григорьевич Разумовский, – ответил старик, отвечая на поклон. – Прошу, садитесь. С чем пожаловали? Князь сел в кресло, предложенное хозяином, и огляделся. Кабинет был обставлен просто, но добротно. Дубовый стол, шкаф с бумагами, образа в углу. Всё говорило о том, что здесь живёт человек практичный, не любящий излишеств. – Я к племяннику вашему, Никите Алексеевичу, – сказал князь. – Он давно меня к себе звал, вот я и приехал. Мы дружны с ним… – Дружны? – Пётр Григорьевич прищурился. – Что-то я не припомню, чтобы Никита говорил о вас. – Мы с ним знакомы ещё по Петербургу, – ответил Дашков уклончиво. – Переписывались часто. Вот я и решил навестить. – По Петербургу, значит, – повторил старый граф, и в его голосе послышалась настороженность. – И давно вы оттуда? – Недавно. Дорога, знаете ли, долгая, Пётр Григорьевич. Конь устал. Да и сам, признаться. Не позволите ли отдохнуть с дороги, а с Никитой Алексеевичем я после побеседую, как только он появится. Пётр Григорьевич посмотрел на него внимательно. Князь говорил гладко, но что-то в его словах было не так, и глаза у него были слишком спокойные. Такие глаза бывают у людей, которые знают что-то, чего не знают другие. – Что ж, – сказал старый граф, поднимаясь. – Отдохните. Я велю приготовить вам комнату. И обед подать. Вы, чай, проголодались с дороги? – Благодарю, – князь тоже поднялся. – Буду весьма признателен. Пётр Григорьевич позвал лакея и велел проводить гостя в гостевую комнату. Когда дверь за князем закрылась, старый граф постоял немного, глядя ему вслед. Потом подошёл к столу и позвонил в колокольчик. На звон явился Ермолай. – Слушаю, ваше сиятельство. – Этот князь, – Пётр Григорьевич понизил голос, – мне не нравится, что-то он не договаривает. Не иначе как привёз какие-то бумаги… – Так что ж делать-то, ваше сиятельство? – Как уснёт, – старый граф наклонился к приказчику, – обыщи его. Тихо, чтобы не заметил. Бумаги в подкладе зашиты быть могут, как найдёшь что, сразу ко мне. Понял? – Понял, ваше сиятельство, – Ермолай низко поклонился. – Всё сделаю в лучшем виде. *** Дарья Николаевна Салтыкова сидела в кресле, когда к ней ввели Арину. Прихвостни держали девушку под руки, а Данила стоял чуть поодаль, вытирая со лба пот. Барыня подняла глаза и посмотрела на пленницу с живым, острым интересом. Она медленно поднялась и выпрямилась во весь рост, чтобы смотреть на Арину сверху вниз. – Вот, значит, какая ты, – сказала она, подходя ближе. Арина не ответила. Она смотрела на Салтыкову в упор, без страха и мольбы, но с любопытством, которое не могла скрыть. Неужели перед ней та самая Салтычиха, имя которой даже во время Арины люди произносили с содроганием? Когда-то, должно быть, эту женщину можно было назвать красивой, но теперь её кожа потемнела и поблёкла, щёки ввалились, под глазами залегли глубокие тени. Но глаза сверкали, горели странным, необычным огнём. Было в этом взгляде что-то такое, от чего Арине стало не по себе: она будто заглянула в чёрный омут, и тот принялся тянуть её к себе, чтобы закружить, утопить в самой непроглядной своей темноте. Салтыкова обошла Арину кругом, медленно, внимательно, как торговка на базаре разглядывает корову. Она коснулась её волос, провела пальцами по плечу, заглянула в лицо. – Откуда ты взялась? – спросила она. – Кто ты такая? Говори. – Я уже сказала, – ответила Арина. – Я гостья гр