Река - 38 Всадник въехал на двор Разумовских, когда солнце уже клонилось к закату и т...
Река - 38 Всадник въехал на двор Разумовских, когда солнце уже клонилось к закату и тени от берёз начали вытягиваться через весь двор, словно пальцы невидимого великана. Остановившись у колодца, приезжий спрыгнул на землю и повёл коня в поводу, давая ему остыть. Несчастное животное тяжело дышало, бока его ходили ходуном, и от разгорячённой шерсти шёл пар. – Ишь ты, загнал как животину, – проворчал конюх Евсей, появляясь из-под коня, как чёрт из табакерки. – Хоть бы пожалел такого красавца. Да ты води, води его, али дай я лучше повожу, да соломкой оботру. – Конюх, что ли? – Он самый, – кивнул тот. – Евсеем кличут, а ты кем же будешь? – Князем Владимиром Алексеевичем Дашковым буду, – отвечал тот, с лёгкой усмешкой глядя, как меняется выражение лица опешившего конюха. – Держи, – князь передал поводья Евсею. – Напои. И овса дай. Да не сразу, пусть остынет маленько. – Сами знаем, что остыть надобно, – обиделся конюх, но поводья взял бережно и увёл коня со двора, а приезжего уже окружили люди Разумовского: бабы, мужики, да мальчишки, которые всегда первыми чуют, что начинается что-то интересное. Они смотрели на князя с любопытством, но без страха: в имении Разумовских чужих не боялись, тут жили спокойно и сытно, ведь молодой барин был не из лютых, а старый редко вмешивался в дела дворни. – Издалека ли к нам пожаловали, милостивый государь? – спросил князя старик Пахом. – Из Петербурга, – ответил тот, потрепав вихрастую голову подвернувшегося ему под руку до ужаса конопатого мальчишки. – Ох ты, батюшки! – всплеснула руками дородная баба. – Из самой столицы! И как там? Правда, что сказывают, будто в городе-то вор на воре сидит? – Всяко бывает, – гонец пожал плечами. – Город большой. Всякого люду хватает. – А цены-то, цены какие? – поинтересовался молодой парень. – Говорят, хлеб в столице дорогонёк стал? – Вздорожал, – ответил гонец. – Зима была долгая, запасы подъели. А новый урожай ещё не поспел. – Так-то оно так, – задумчиво и глубокомысленно кивнул Пахом: – Хорош град Питер, да все бока вытер. – А дорога-то как? – не отставал парень. – Не тряско? Не грабят? – Дорога как дорога, – пожал плечами Дашков. – Кто едет, тот и доедет. А грабят больше тех, кто сам грабить горазд, меня не тронули. Мужики засмеялись, бабы заулыбались, молодки принялись переглядываться и перешёптываться: уж больно хорош был приезжий, а ещё говорил с ними так попросту, не важничая. – А вы, стало быть, к нашему молодому барину? – спросил Пахом, прищурившись. – К Никите Алексеевичу? – К нему, – кивнул князь. – Дома ли он? – Так уехал, – сказала баба с ведром. – С утра ещё. К Шуваловым господам, что ли. Али ещё куда. Не сказывал. Князь призадумался. – Когда ж Никита Алексеевич вернётся? – спросил он. – Дело у меня к нему неотложное. – А кто ж его знает, – Пахом пожал плечами. – Может, к вечеру, может, завтра. Он нынче сам не свой, всё куда-то ездит, целыми днями дома не бывает. Лучше бы вам, ваша светлость, подождать его. Али к дяде его ступайте. Граф Пётр Григорьевич дома. Он вас примет. Гонец посмотрел в сторону барского дома. Потом снова на Пахома. – Скажи, а… Договорить он не успел, потому что как раз в это время на крыльцо вышел Ермолай, чтобы узнать причину шума и нахмурился, увидев незнакомого приезжего. – Ты к кому? – спросил он. – Кто таков будешь? При виде управляющего, князь гордо вскинул голову и заговорил совсем не так, как только что разговаривал с дворней. Строго и высокомерно он назвал себя полным титулом и именем и потребовал доложить о себе Графу Никите Алексеевичу Разумовскому. Ермолай тут же сник и низко поклонился гостю. – Прощения просим, – подобострастно принялся он извиняться. Проходите в дом, молодого барина нет, я доложу о вас его сиятельству Петру Григорьевичу. *** Пётр Григорьевич сидел в кабинете и писал кому-то письмо, когда Ермолай вошёл и низко поклонился. – Что там? – спросил граф, не поднимая глаз. – Князь Владимир Алексеевич Дашков прибыли-с из Петербурга, ваше сиятельство. К Никите Алексеевичу, по какой-то надобности. Пёт