лепёшек.
лепёшек. Командир с радостью принял богатые дары, благодарно улыбнулся, поклонился, и тут же отрывисто приказал своим подчинённым аккуратно погрузить всё это добро в багажник служебного «УАЗика». И в этот момент Тамару прожгло тяжёлое осознание. Её в очередной раз продали. Бесцеремонно, дёшево и нагло. Только теперь её судьбу, её свободу и все её робкие надежды выменяли не за деньги, а за корзину домашней еды и горку масляных лепёшек. Она резко повернула голову и поймала на себе тяжёлый взгляд деда Онгара. Старый степной лис смотрел на неё не просто с торжеством — в его мутных, выцветших от палящего солнца глазах читалось откровенное, издевательское презрение: «Хорошая попытка, пигалица! Ловко ты придумала, складно пела. Но не на этот раз. А теперь –готовься. Твоя весёлая жизнь после их отъезда превратится в самый настоящий, кромешный ад». Тем временем командир, довольный уловом, по-свойски обнялся с дедом Онгаром – со стороны могло показаться, что расстаются закадычные друзья детства или близкие родственники. Старик эмоционально тряс руку военному, тихо шептал ему на ухо какие-то лицемерные напутствия на дорожку. Офицер, наконец закончив эту противную комедию прощания, коротко кивнул бабе Зине, а затем, украдкой взглянув на застывших в оцепенении Тамару и Лилию, громко и назидательно пробасил: — Нехорошо, барышни, на стариков наговаривать! Между прочим, они вам кров дали, приютили, обогрели, как родных дочерей. А вы тут на них клевещете, позорите честных людей! Стыдно должно быть! И тут у Тамары внутри что-то окончательно оборвалось. Весь страх, вся накопленная за эти долгие месяцы боль и обида разом вырвались наружу. — Да что же вы за мужики такие?! — звонко выпалила она, сделав резкий шаг вперёд. — Перед вашими глазами две живые женщины, жизнь которых здесь хуже, чем у бессловесного скота! Скотина хотя бы ходит вольно по степи, сама выбирает травку, которую будет есть. А у нас здесь нет вообще никакого выбора! Мы здесь просто рабы! И пусть теперь будет на вашей совести, что вы даже не попытались разобраться, что вы сбегаете с позором, бросая нас здесь умирать заживо, да ещё и прихватив с собой эту корзину жалких подачек! Да чтобы вам это масло поперёк горла встало! Чтобы вам этот сыр боком вышел! Мне стыдно за вас! Тьфу! — с отчаянной яростью плюнула она прямо в дорожную пыль. Командир резко замер, услышав эту дерзкую тираду в свой адрес. Он медленно повернулся, пристально, прищурив глаза, посмотрел на измученное лицо Тамары. На секунду – всего на одно мгновение — в его жёстких глазах мелькнуло что-то похожее на человеческое сомнение. Казалось, он сейчас бросит всё, отменит приказ, вернёт деду его проклятую корзину и силой забросит этих несчастных женщин в машину. Но это затянувшееся колебание длилось недолго. Казалось, командир вспомнил горькое правило, помогающее ему выживать в это непростое время: чужие проблемы должны волновать его меньше всего на свете. — Всего хорошего, барышни! — бодро бросил он, словно вообще не расслышал ни единого слова из гневной речи Тамары. — Искренне желаю вам вернуться домой в полном богатстве и крепком здравии! Алишер, заводи мотор, поехали! Он резко отвернулся от женщин, махнул рукой своему водителю и быстрым шагом направился к «УАЗику». Тамара и Лилия стояли рядышком, плечо к плечу, и молча смотрели на то, как военные забрались в кабину. Дверцы захлопнулись. Машина взревела мотором, резко развернулась на узком пятачке двора, поднимая тучи удушливой жёлтой пыли. «УАЗик» быстро покатил по ухабистой дороге, и его удаляющийся силуэт стал таять в мареве степного горизонта, словно последние отблески угасающей надежды. И вот теперь Тамара, которая только что наговорила в сердцах слишком много лишнего, стояла посреди двора лицом к лицу с дедом Онгаром. Она отчётливо понимала: они теперь совсем одни в этой бескрайней, равнодушной степи. И её ждёт страшная, неминуемая расплата за всё, что она сегодня вытворила. За всё, что сделала и что наговорила. Наказание неотвратимо надвигалось, и спрятаться