стене. Руки несчастной были вывернуты, запястья в кровоподтёках, лицо осунулось, почерн...
стене. Руки несчастной были вывернуты, запястья в кровоподтёках, лицо осунулось, почернело. Она приподняла голову и прохрипела: – Кто ты, барин? – Разумовский я. Никита. – Арину ищешь? – Её. – Здесь она. Прячет её где-то Салтычиха. Найди её, барин. Найди. Никита обернулся к псарям, которые уже поднялись и стояли у лестницы. Он схватил одного за шиворот и тряхнул. – Ключ! – рявкнул он. – Живо! Тот замешкался, но второй уже снял с пояса ключ и протянул ему. Никита отпер замки, и кандалы упали на пол. Он подхватил старуху на руки. Она была лёгкой, как пушинка. Кожа да кости. Он вынес её наверх и увидел двух баб, проходивших мимо с вёдрами. – Ты! – крикнул он той, что была помоложе. – Молока принеси! Живо! Бабы шарахнулись, но та, которой он приказал, побежала куда-то. Никита опустил старуху на траву у стены и хотел выпрямиться, но она схватила его за руку сухими и горячими пальцами. – Арину спаси, – прошептала она. – Она тебе не чужая. Спаси. В это время из-за людских построек показались Салтыкова и Владимир. Дарья Николаевна шла впереди, строгая и сдержанная. Владимир следовал рядом с ней, и на его лице было заметно выражение досады. Он хитростью заставил барыню показать ему всё подворье – от крестьянских изб до хлевов, – говорил о делах, о хозяйстве, о лошадях. Она водила его по двору, показывала амбары, скотный двор, пасеку, но нигде ничего необычного он не заметил, никаких следов Арины. Он уже начал думать, что Никита ошибся, и девушки здесь нет, и тут наткнулся на него самого. Никита стоял над старухой, ожидая, когда она напьётся принесённым молоком, и его лицо было тёмным от ярости. Владимир посмотрел на Разумовского, перевёл взгляд на Голиндуху, её израненные запястья и измождённое лицо, потом повернулся к Салтыковой. – Что это? – спросил он тихо, показывая на старуху. Салтыкова подняла брови и тут же сдвинула их: – Это? – переспросила она ледяным тоном. – Это моя холопка, старая ведьма. Держу её в подвале за колдовство. Али вы, князь, хотите мне указывать, как мне с моими людьми поступать? – Держать человека на цепи? – вскинул голову Никита. – Измором брать и без того измученную старуху? – Я ни перед кем ответ держать не собираюсь, – отрезала Салтыкова. – Ни перед вами, ни перед князем. Это моё имение и мои люди. И я делаю с ними то, что считаю нужным. Хотите, прямо сейчас прикажу сжечь её у вас на глазах, и что вы сделаете? Она моя вещь. Моя!!! Она повернулась к Разумовскому и в её взгляде была такая ненависть, что даже Владимир почувствовал это. – А вы, граф, не много ли на себя берете? – сказала она и показала на выбравшихся из погреба подручных. – Вы ворвались в мой дом, избили моих людей, распорядились моей крепостной. Я этого не потерплю. Немедленно покиньте моё имение. Оба. Иначе я велю вас схватить. Никита покачал головой: – Я никуда не уйду без Арины. – Не знаю, о чём вы, – Салтыкова протянула руку, показывая на дорогу: – Убирайтесь… Владимир положил руку на плечо Никиты. – Пойдём, – сказал он тихо. – Пойдём. Не сейчас. Никита не двинулся. Он смотрел на Салтыкову, и в его глазах было что-то страшное. Что-то, что не предвещало ничего хорошего. Но Владимир держал его крепко. – Пойдём, – повторил он. – Мы найдём её. Обещаю. – Ой, ой, мати-и-и, мати моя-а-а, – раздался страшный вой одновременно со звоном кандалов, и все увидели Дюшу, спешившего к Голиндухе, которая тоже вскинула голову. – Андреюшка… – простонала несчастная женщина. – Мати, мати моя, – бросился ей в ноги Дюша. – Тина, Арина… Пёс Данила гав, гав, гав… У-у-у, били, били… Он лопотал ещё что-то, но только Голиндуха разобрала смысл его слов и, облизнув горячие губы, проговорила: – У Данилы-пса Арину держат, во-о-он его изба, туда иди, барин… *** Данила первым услышал шум. Сначала далёкий, глухой. Потом ближе. Шаги. Гулкие, уверенные. Много шагов. Кто-то шёл к его избе. Не один. Не двое. Несколько. Он открыл глаза, прислушался. Голоса. Мужские… – Данила! – крикнул кто-то требовательно. Данила стиснул зубы и подмял под себя Арину, накрывая её своим телом.