Река - 44 Данила с трудом заставил себя приподняться, чтобы рассмотреть, кого приволо...
Река - 44 Данила с трудом заставил себя приподняться, чтобы рассмотреть, кого приволокли в его избу. Он медленно и тяжело оттолкнулся от топчана, сел, справляясь с подступившей тошнотой и головокружением. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. Когти медведицы повредили ему шею, грудь, плечо, бок до самого бедра. Раны горели огнём, вызывая чёрную немощь во всём теле. И всё-таки он поднялся, пошатнулся, схватился за нетопленную печь, чтобы не упасть. Потом за стол и стену. Шатаясь, как хмельной, подошёл к неподвижно лежавшей на полу девушке, сгрёб её растрёпанные волосы в кулак и поднял голову, чтобы заглянуть ей в лицо. Глаза Арина не открыла, но Данила всё равно узнал её и растянул опухшие губы, покрытые бордовыми пятнами, в непрятном подобии улыбки: – А-а-а, вон ты кто… Добегалась, стало быть… Арина не отвечала. Она только тихо застонала, когда он нечеловеческим усилием поднял её и поволок в угол, где стояла кадка с водой. Голова её моталась из стороны в сторону, когда Данила, зачерпнув ковшом воду, принялся умывать её и обтирать широкой влажной ладонью тело девушки. Шершавые ладони царапали кожу Арины, но она не чувствовала боли, а он тёр и тёр её, как делал это с лошадьми, возвращаясь из дальней поездки. И только когда ладонь его перестала липнуть к телу девушки, хрипло выдохнул: – Ну вот так-то лучше. Продолжая одной рукой придерживать Арину, умылся сам, потом зачерпнул свежей воды и напился. Затем поднёс ковш к её губам: – Пей, очумелая… Ишь, дрожишь как вся… Он силой влил Арине в рот немного воды, и она наконец-то открыла глаза, мутные и блуждающие. Поморгала, не понимая, где она и кто перед ней, но взяла ковш и припала к нему, жадно глотая живительную влагу. И только после того, как напилась, подняла глаза и вскрикнула, узнав бородатое лицо, распухшее и изрытое медвежьими когтями: от виска, из-под волос, до самого подбородка Данилы тянулась безобразная рваная рана. Он понял, чего испугалась Арина, и прижал пахнувшую кровью ладонь к её губам. – Не ори. Ладно хоть глаз целым остался, а морда заживёт как на собаке. Ежели барыня о нас не вспомнит. А потому не ори, ясно тебе? – Что вы хотите… – начала она, а он уже подхватил её и поволок на топчан. – Лягай, сказал. Да не боись, я сейчас не мужик, а ты не баба. Отлежаться надобно нам, а иначе помрём… Он лёг рядом и обнял её так крепко, будто не руками прижимал к себе, а сковал стальными обручами. Арина не сопротивлялась, это было бесполезно, он не даст ей уйти, да и сил бежать у неё совсем не было. Она закрыла глаза и позволила ему прижаться к себе горячим, истерзанным телом. Звон в её ушах стал тише, мухи перед глазами исчезли, и острая боль, пронзавшая иглами всё тело, притупилась и уже не казалась такой мучительной. *** Никита одну за одной обыскивал все постройки: людские, амбары, конюшни, сеновалы. Арины нигде не было. Он заглядывал в каждую щель, в каждый угол, отбрасывал солому, переворачивал пустые бочки. Ничего. Только пыль, паутина и запах мышей. Он вышел во двор и направился к погребу, но у входа наткнулся на двух псарей. Молодые и широкоплечие, они преградили ему дорогу. – Пошли прочь! – Никита выдернул воткнутый у самого входа в погреб факел и запалил его. Парни переглянулись, но не сдвинулись с места, но едва он снова направился к погребу, опять попытались помешать ему. – Стой, барин. Не велено. – Прочь, – повторил Никита. – Или ты не знаешь, кто я? – Знаем, барин, однакось, не велено, – повторил один. – Барыня приказала никого не пускать. Никита не стал спорить. Он просто схватил псаря за грудки и отшвырнул его, как тряпичную куклу. Тот снова вскочил, но ярость придала Никите силы. Он рванул его на себя, а потом столкнул в погреб и начал быстро спускаться по ступеням вслед за ним. Второй попытался помешать ему, но получил кулаком в челюсть и тоже свалился вниз с лестницы. Никита перешагнул через них. В подвале было темно и сыро, пахло плесенью и чем-то ещё, отвратительным и гнилым. – Что за… – охнул Никита, осветив факелом старуху, прикованную к