Полынь - 3, глава 2 Полине снился луг. Летний, солнечный, с высокой травой, которая п...
Полынь - 3, глава 2 Полине снился луг. Летний, солнечный, с высокой травой, которая пахла мятой и клевером. Жара стояла такая, что воздух над землёй покачивался, как живой, и в этом мареве висели стрекозы, тонкие и прозрачные. Полина лежала на траве, положив голову на колени своей бабушки, Ирины Никифоровны. А та, тёплая и светлая, словно сотканная из солнечных лучей, гладила её волосы ласковой рукой и улыбалась доброй, но немного грустной улыбкой, которую Полина помнила с детства. – Бабушка… Ты вернулась, – говорила Полина. Ирина Никифоровна, с морщинками у глаз, в беленьком платочке, с ладонями, которые пахли травами, покачала головой: – Глупенькая ты, Полинушка. Совсем глупенькая. – Почему, бабушка? – спросила Полина. – Ту женщину спасла, а себя погубила. Полина промолчала, а Ирина Никифоровна вздохнула и погладила её по щеке. – Ребёночка носишь, нельзя силу свою людям отдавать. Нельзя, детонька. Сила-то не в словах. Сила в тебе самой. Ты её тратишь, а она не бесконечная. Как вода в колодце. Вычерпаешь до дна – и всё. Будет сухо. – Бабушка.... – Как же ты забыла, внученька? – Ирина Никифоровна вновь покачала головой. – Я ж тебе рассказывала. Матушка моя, Аграфена, твоя прабабушка, никому отказать не могла, всех здоровьем наделить хотела. Придёт к ней баба с дитём больным, она и читает, и поит, и руками водит. Придёт другая, она и той помогает. И так каждый день. Исчахла вся. В родах и померла. Вместе с младенчиком. А я сиротой осталась. Мне семь лет в ту пору было. У чужих людей выросла. Нельзя, детонька, нельзя так. Себя беречь надо. А ты вон что делаешь. Чужую болезнь на себя берёшь. А у тебя внутри своя жизнь. Своя кровь. Свой ребёночек. Полина приподнялась и заглянула в лучистые глаза. – Я не забыла, бабушка, – сказала она. – Я просто пожалела её… Она так страдала, мучилась… – А теперь тебе мучиться, вот и тучи уже над бедовой головушкой твоей собираются, – сказала бабушка и посмотрела куда-то вдаль. Полина обернулась. Солнце тускнело, а по небу поползли тучи: тёмные, тяжёлые. И тут же поднялся ветер. Трава пригибалась к земле и клонилась волнами, как вода. Образ бабушки стал таять. Его как будто раздёргивало ветром, и голос её удалялся, становился тише. – Нельзя, детонька, нельзя... Полина проснулась. Она лежала на кровати, тяжело дыша, в горле пересохло. В комнате было темно. Пахло полынью, которую ветер приносил с улицы через открытую форточку. Но ей казалось, что она всё ещё чувствует запах луговых трав. Мяты. Клевера. И в ушах звенел голос бабушки. – Нельзя, детонька, нельзя... Стас проснулся. Он повернулся к ней и посмотрел обеспокоенно. – Что? Уже? Началось? – Нет-нет, – ответила Полина. – Сон дурной приснился. Она не стала рассказывать. Не хотела его пугать, но с этого дня ходила сама не своя. Задумчивая, тихая, будто что-то внутри неё сломалось. Она делала всё, что делала раньше: готовила, убирала, кормила Митьку, выходила во двор к Гришке. Но в глазах у неё была грусть. Стас не отходил от неё. Он не выезжал даже на ферму, всё контролировал по телефону. Звонил сам, по надобности работники звонили ему. Но сам не уезжал. Даже за Ульяной Васильевной просил съездить соседа. Он попросил добрую женщину, чтоб погостила у них, присмотрела за Митькой и осталась на хозяйстве. Обо всём позаботился Стас, всё предусмотрел, но всё чаще хмурился, поглядывая на Полину, в глазах которой появлялась тоска каждый раз, когда она думала, что он не замечает этого. Прошло три дня. Полина всё ещё ходила сама не своя, и Стас уже хотел было попытаться снова разговорить её, но как-то после завтрака Полина вдруг ойкнула и оперлась обеими руками о стол. Стас подбежал к ней мгновенно. Он успел ещё до того, как она позвала. – Полина... – Вот теперь, кажется, началось. Она посмотрела на него, и он увидел в её глазах страх и радость одновременно. – Я с тобой, – сказал он, придерживая её. – Давай я отведу тебя к машине, сумка со всем необходимым уже там. Он повернулся и крикнул в комнату: – Ульяна Васильевна! Женщина торопливо вышла из сво