тяжелым взглядом.
тяжелым взглядом. — Гоша, я больше так не могу, — шептала она, чтобы не разбудить спящего сына. — Это не жизнь, это каторга! Я хочу приходить домой и закрывать дверь на замок, чтобы никто не лез в нашу кастрюлю, чтобы никто не оценивал, как я воспитываю Никиту. Давай возьмем ипотеку. Пусть маленькая студия на окраине, пусть долги, но своё! Я устала делить плиту с Юлькой и выслушивать вздохи твоей матери. Гоша яростно тёр уставшие глаза, чувствуя себя загнанным в угол: — Катя, какая ипотека с нашей зарплатой? Ты ставки видела? Нас банк с потрохами сожрет. Потерпи ещё немного, накопим… — Сколько терпеть?! Пока мы тут все друг друга не переубиваем? — оборвала его жена, отвернувшись к стене. В комнате Юли и Эдика шёл другой разговор. Эдик нервно ходил из стороны в сторону, то и дело задевая локтем шкаф. — Юль, я серьёзно говорю. Мой дядя звал нас к себе. Заграница, другие возможности, нормальные деньги! Хватит цепляться за эту московскую квартиру. Тут у нас нет никакого будущего, только вечные скандалы с твоими родственниками. Юлия сидела на кровати, обхватив живот руками, и слёзы катились по её щекам. Вспыхнувшая днём фраза Кати застряла в голове занозой, но тест, сделанный тайком вечером, уже показал две заветные полоски. Она ещё никому не сказала. Никому, кроме Эдика. — Эдик, ты соображаешь, что говоришь?! — срывающимся шёпотом ответила она, глядя на парня снизу вверх. — Какая заграница? Куда мы поедем? А кто будет помогать нам там, когда наш ребёнок родится? Ты о чём вообще думаешь?! Эдик замер, переваривая услышанное. В комнате воцарилась тяжёлая тишина. А в самой большой комнате Александр Викторович ворочался с боку на бок, скрипел старыми пружинами дивана и тяжело вздыхал. Антонина Павловна лежала тихо, но муж знал – она не спит. — Тоня, — глухо пробормотал Александр, уставившись в темноту потолка. — Я больше не могу. У меня скоро крыша съедет от этого дурдома. Шум, гам, хлопанье дверей, постоянные кислые физиономии. Когда же они, наконец, разъедутся уже? Всю жизнь пахали, думали, на старости лет поживем в тишине, в своём углу. А тут проходной двор! Антонина Павловна грустно вздохнула, положив теплую ладонь на его костлявую руку: — Не ворчи, старый. Дети, куда им деваться? Время такое. Терпи. Сами такими были. *** Прошёл ровно год. В большой трёхкомнатной квартире Храпуновых стояла абсолютная, почти мёртвая тишина. Никто не гремел посудой в шесть утра, никто не занимал очередь в ванную, никого не мутило от запаха тушёной капусты. Александр Викторович и Антонина Павловна сидели на кухне вдвоём. Огромная трехкомнатная квартира казалась невероятно просторной… но какой-то пустой и холодной. Антонина равнодушно помешивала чай в чашке. Александр сидел у окна, тупо глядя на пустой двор. Вдруг тишину нарушил резкий звонок телефона. Александр Викторович вздрогнул, мгновенно подорвался со стула и с какой-то щемящей, отчаянной надеждой в глазах уставился на жену: — Тоня! Наверное, Гошка… Или Юлька! Антонина схватила телефон со стола, посмотрела на экран и сникла: — Спам… Банк кредит навязывает. Александр тяжело опустился обратно на стул, потом вскочил, зашагал из стороны в сторону, принявшись громко кряхтеть от нахлынувшего раздражения и тоски. — Чего ты кряхтишь, старый? — тихо спросила Антонина, пряча глаза. — Лето скоро закончится! — зло выкрикнул Александр. — Они что, вообще приезжать не собираются?! Совсем про нас забыли, стариков! Антонина горько и грустно улыбнулась, а по её щеке медленно покатилась слеза: — Тебе всё не так, Саша! Когда с нами жили – ругался, ворчал, места себе не находил. Разъехались дети – опять не так! Августовский вечер за окном медленно погружал город в сумерки. Александр остановился посреди кухни, опустил плечи и тихо проговорил, глядя в пол: — Да хоть бы внуков обнять… Хоть макушки их сладкие понюхать… Телефон в руке Антонины коротко пиликнул. Пришло сообщение. Она открыла мессенджер дрожащими пальцами. Сначала от Юли: «Мам, прости. В этом году приехать не получится. Работа, малыш совсем крошечный, мы п