ают собачьим матом, а Панкрат волнуется. Самому неприятно стало от того, как сердце заш...
ают собачьим матом, а Панкрат волнуется. Самому неприятно стало от того, как сердце зашлось. Но нет. Пересилив себя, он двинулся в путь. Если решил – отступать назад нельзя. Он ведь мужик, как никак. Долго добирался Панкрат до родной деревушки. Минув две деревни и три поселка на перекладных, он наконец ступил на родную землю. Идет по проселочной дороге, а в груди щемит. Тяжело. По обе стороны поля́ еще зеленые расстилаются, солнце уже высоко в небе, в воздухе запахло детством. С каждым шагом ноги становятся увесистее, по спине пот течет, а в голове только одна мыслишка: только бы не рассопливиться. Малодушия ему тут не хватало. Здоровый детина вырос, крепкий, а сердце не каменное. Столько лет прошло, не виделся с родной сторонкой, не нюхал местного запаха, не давал о себе вестей. Как расчертил между родителями и своей семьей широкую линию, так и забыл, как их звали. Свернув с ухабистой дороги, Панкрат закурил. Все семь километров курит и думает, о предстоящей встрече рассуждает. И чем ближе родная улица, тем тревожнее на душе. Вот она – калитка с веревочкой. Хм, до сих пор веревочкой запираются. А вот и дом на четыре комнаты. Двор с будкой и грядками, а позади дома – сараи. Любопытно, сколько голов держат? Панкрат откинул веревку на столбик и открыл скрипучую калитку. - И где ж ты шляешься, баламут бородатый? – из открытого окна высунулась голова незнакомой молодой женщины. – Я что, сама должна за твоим выводком приглядывать? Куда деньги дел, черт бесхвостый? И вдруг дверь дома распахнулась, и к ногам Панкрата выбежала целая орава ребятишек! - Папка! – Кричали они хором, хватаясь за штанины пришлого мужика. Брови Панкрата взмыли на лоб. Все тело будто окостенело. Он смотрел на маленьких ребятишек – мал мала меньше - грязных, полуголых и недоумевал: это ж чьи такие оборванцы?