Полынь - 24 Испуганная, окончательно растерявшаяся Полина перевела взгляд с Александра... — 26 июня 2026 г. в 16:01:28.419
Полынь - 24 Испуганная, окончательно растерявшаяся Полина перевела взгляд с Александра на Стаса: – Да кто вы, в конце концов, и что вам тут… Крики и выстрелы, прозвучавшие совсем рядом, заставили её умолкнуть на полуслове, а яростный, утробный рёв медведя отозвался в душе диким страхом. – Что это? – не понял Стас, но Полина, вместо ответа, с неожиданной силой оттолкнула его и бросилась на шум. У сарая истерично хохотала Василина, и Полина, столкнувшись с ней, схватила её за плечи: – Что??? Что ты сделала?! – Ха-ха-ха! – показала ей на запертую дверь сестра. Её руки дрожали, а глаза блестели безумным торжеством. Она никак не могла успокоиться, но её смех уже стал срываться на всхлипы. – Я их надурила! Они там… – Вася!!! – голос Полины сорвался на хрип, она почти вцепилась в плечо Василины, но та лишь дёрнулась и засмеялась громче. Полина рванула засов. Железо лязгнуло, выскальзывая из влажных пальцев. Внутри сарая было темно, но она видела два жёлтых глаза: горящих, испуганных, злых. – Гриша! – позвала она твёрдым, спокойным голосом, хотя внутри всё дрожало. – Гриша, иди сюда… Медведь заворчал. Урчание было низким, вибрирующим, оно шло из самой глубины его огромной груди. Он сердито фыркнул, мотнул головой, и Полина услышала, как его когти царапнули по деревянному полу. – Гриша, иди ко мне… – она шагнула вперёд, протягивая руку. – Ну, мальчик мой… Зверь поднял голову. В темноте блеснули влажные ноздри – он шумно принюхивался к ней. А сама Полина ощутила одуряющий запах свежей крови и разглядела на полу в темноте сарая два неясных силуэта. Что-то очень больно застучало в висках девушки, но голос её остался ровным, почти ласковым. Она снова заговорила с медведем, как это делала всегда, когда он был рядом: – Гриша, Гришка мой…Тише, тише, маленький мой… Я здесь, я рядом, никто тебя не тронет. Иди ко мне… Медведь медленно, тяжело переставляя лапы, пошёл к ней. Полина протянула руку и коснулась его морды. Шерсть была мокрой и липкой. Кровь. Медведь фыркнул и глухо заворчал. – Ну-ну, не надо сердиться, Гриша… – выдохнула она и проглотила тяжёлый комок. Что бы там ни произошло в сарае, медведя сейчас нужно успокоить и увести отсюда, пока он не начал крушить всё вокруг от боли и страха. Она продолжала гладить его, шептать что-то успокаивающее, и медведь, вслушиваясь в родной голос, понемногу присмирел. Он ткнулся мордой в ее плечо, и она почувствовала горячее и тяжёлое дыхание зверя. Полина сделала шаг назад, другой, и зверь послушно двинулся за ней, выходя из наружу. Василина, стоявшая у входа, охнула и бросилась к Стасу, который стоял у сарая, не веря своим глазам. Он смотрел, как хрупкая женщина ведёт за собой огромного зверя, как медведь опускает голову, слушаясь её голоса, и чувствовал себя мальчишкой, оказавшимся лицом к лицу с чем-то странным и необъяснимым. Но едва медведь вышел на улицу и увидел сбегающийся народ – голосящих баб и мужиков с вилами и топорами, – он снова занервничал. Шерсть на загривке встала дыбом, он поднялся на задние лапы и заревел так, что у многих подкосились ноги. Рёв был низким, мощным, он шёл из самой утробы, и испуганный народ отшатнулся от забора и притих, а Стас невольно сделал шаг к Полине, чтобы защитить её. Но она встала перед зверем и протянула к нему руку. – Тихо, Гриша, тихо… Пойдём… Она свернула не к той калитке, что вела на улицу, к людям, а к той, что через огород выводила сразу в лес, и, под общее молчание – никто не сделал ни шага, никто не проронил ни слова – увела медведя. Они исчезли за калиткой, и только треск сучьев под тяжёлыми лапами зверя ещё какое-то время доносился из темноты. Но едва всё стихло, народ, ломая хрупкий штакетник забора, ринулся во двор Полины. Люди кричали, перебивали друг друга, кто-то требовал принести фонари, кто-то звал участкового. Стас спокойно закрыл дверь сарая. – А что это тут у вас?! – подступил к нему Кондрат, узнав своего постояльца. Старик был взволнован, его редкие седые брови то разлетались, то снова сходились к переносице, а в глазах горел нехорош